Лизе

Знаешь ли ты, моя радость, что скоро зима?
Знаешь? — Есть осень у лета, у света есть тьма…
Знаешь ли ты, — за банальностью прячется факт —
голый и грубый, галдящий не в лад и не в такт.

Знаешь ли ты, сколько раз мы встречали весну?
Знаешь ли ты заскорузлую мудрость одну:
может и есть там, за радугой, рай золотой, —
Но проверять торопиться не стоит. Постой…

Осень кончается. Скоро — зимы круговерть
Знаешь ли ты, что за жизнью последует смерть?

© Кира Черкавская
13—18 ноября, 2004

Remarque

Книжка из детства: дымок папиросы,
нежно контральто лелеет мотив…
Сердце сжимали сомненья, вопросы
И отпустили, любви уступив

Только остался наивный по-детски
тот — без ответа и смысла — вопрос
Чуть хрипловатый — из книжки немецкой —
голос его нам с тобою принёс

Что нам с тобою вопросы и тайны! —
Звезды сложились и карты легли
правильно. Это отнюдь не случайно
Но «Как же мы жить друг без друга могли?»

© Кира Черкавская
07.10—10.10.2004

Нескладушка-Ода Немецкому Народу

Есть у каждого народа
достиженья. Есть такие
и явления, и вещи,
имена которых — символ
той страны, — откуда родом.

Франция — сыры и вина,
импрессионизм и башня,
ненавистная французам…
А Италия — спагетти,
Чехия — напиток пенный,
Чай — Китай. Россия — спутник,
перестройка и матрёшка….
Этот список можно долго
продолжать. Но суть не в этом.

Пафос этих нескладушек
в том, что у страны тевтонских
рыцарей, собора в Кёльне,
Рейнского, колбас баварских…
Символ есть такой, что право —
«Посильней чем «Фауст» Гёте».

Что за символ это? — ТАКСА!
Друг, охотник и охранник…
«Три во одном»? — Гораздо больше.
Ум и храбрость — не по росту
велики. Мудрец! Добытчик!
Утешитель — в горе. В счастье —
Компаньон. В лесу, и в поле,
на диване или в ринге —
Всюду к месту это чудо
расчудесное. А места
очень мало занимает.
Да и ест совсем немного. —
Этим тоже отличился
ум рачительный немецкий, —
склонный к широте на малой
территории, он создал
Разновидностей немало. —
Девять штук в одной породе! —
По размеру и по шерсти —
выбирай, кто сердцу ближе —
Длинношёрстный Карлик, Гладкий
Кролик, или Жёстик —
хошь — стандарт, а хочешь — миник.
Каждый из девятки — такса!
И окрасов тоже много:
Одноцветные, с подпалом,
Пёстрый-мраморный… И шёрстка
аккуратненько линяет. —
Нет такого, чтобы в шерсти
были все ковры и кресла.
Обучаема, послушна
и нежна — коль с уваженьем
будет к Таксе относиться
Осчастливленный Хозяин.
Темпераментна, игрива,
но совсем не надоеда.
Своего добьется, — если
посчитает, что сумеет.
«Ни злобна, ни агрессивна», —
Так в стандарте. Так и в жизни
при умелом разведеньи.
А уж как она красива!
Эти позы! И осанка!
Эта лёгкая походка,
Шкурки блеск и глаз сиянье!..

Словом, такса — это ТАКСА!
В ней — национальный гений,
В ней — нордический характер
пресловуто аккуратных
и хозяйственных арийцев!
Слава им за это! Слава!
И почёт! И уваженье!

Ну а Вагнера и Гёте
Мы, конечно, тоже любим ;-)

Сентябрь 2004
© Кира Черкавская

Лизе (Лирические длинноты)

«Ой-ой-ой-ой какие…..Бархатные тряпочки!»
Девушка Наташа

Только кончиками пальцев ты узнаешь что такое
этот бархат — самый тёплый под ласкающей рукою
Императорских виссонов эти тряпочки дороже
И не вдруг на ум приходит, что сравниться с ними может —

Крылья бабочки из книги энтомолога-поэта
Иль испод нежнейший листьев тополя в начале лета
Истончившаяся замша бальной дедовской перчатки
Иль хранитель тайн атласный — переплёт альбома гладкий
Иль пушистые комочки трогательных вербных почек
Мамин шик послевоенный — фильдеперсовый чулочек

Как прабабушки закладки из тончайшего муара,
что от времени и света скрылись в фолиантах старых…
Как на бабушкином платье креп-жоржетовые рюши…
Нет! Не стоят все сравненья мира вас — таксячьи уши :-)

09.02.2004
© Кира Черкавская
© Журнал «DACHSHUND. ЛЮДИ И ТАКСЫ», [1] Сентябрь 2007 / Autumn 2007

Никушино приданое

(Щенячий стишок. Вольный перевод с французского, где седьмая строфа является полнейшей таксоотсебятиной:-)

Среди всех щенков на свете
Выберешь — МЕНЯ!
Друг за друга мы в ответе
С нынешнего дня.

Дома лужицу оставил? —
Скажешь мне: «Шалишь!»
Я пока не знаю правил,
Я еще малыш.

Не сердись. Вмиг из щенули
(Детство — краткий сон)
Вырасту большим. Чистюлей
И послушным псом.

У тебя прошу немножко
Для себя совсем. —
Каплю ласки, корма ложку, —
Много я не съем.

С тельцем маленьким щенячьим
Вырастет к тебе
Нежность, преданность собачья.
И любой судьбе
Покорюсь с тобою рядом.
Ты — Хозяин мой.
Ты — мой свет, моя награда,
Бог мой и герой.

Я — твоим ребенком стану,
Другом и рабом.
Днем и ночью не устану
Сторожить наш дом.

На охоту? В поле? В норы? —
Только пожелай!
Сможешь мной гордиться скоро. —
Я свой звонкий лай
И бесстрашие, и хватку
С молоком всосал.
Снится мне — мечтою сладкой —
Рыжая лиса.

С мамой, с братьями прощаюсь.
Свой недлинный век
Навсегда тебе вручаю. —
Ты — мой Человек.

За тебя, коль доведется,
Жизнь свою сложу.
Только…. Просьба остается…
Я ее скажу
Тихо-тихо, ведь за нею —
Холод, морок, страх.
Ты услышишь, я надеюсь, —
Всё в твоих руках:

Нам идти одной дорогой
С нынешнего дня,
Умоляю, ради Бога,
Не бросай меня.

21 января 2004
© Кира Черкавская, перевод
© Журнал «DACHSHUND. ЛЮДИ И ТАКСЫ», [1] Сентябрь 2007 / Autumn 2007

Оригинал:
Quand je naîtrai, tu me choisiras,
Et pour la vie, tu me garderas,
Et si parfois dans ta maison je m'oublie
Pardonne moi je suis encore petit
Tu verras quand je grandirai
Propre, très sage deviendrai,
Je ne te demanderai presque rien
Une caresse et un peu de pain,
En échange de tout cela je veillerai sur tes biens
Et ne laisserai personne importuner tous les tiens.
Mon amour et ma fidélité grandiront pour toi
Tu seras mon univers, mon avenir et ma joie
Tu seras mon seigneur et mon maître
Ton esclave et ton enfant je veux être
Sans hésiter je te donnerai ma vie.
Mais, s'il te plait, je t'en supplie
Ne m'abandonne pas,
Ne m'abandonne pas...
© Colombier

* * *

«Но и во сне о нём же сердце билось» Михаил Кузмин

Наступило послеПасхи.
И с лица земли дождём
Все серебряные краски
Смыло. Снова мы — вдвоём.

Это сон во сне люсидном,
Сохранившем боль разлук.
Это явь, где время, видно,
Согласилось на досуг.

Смысла шелестеть словами
«Ни за что» и «никогда»
Нет. Смотри, зажглась над нами
Безымянная Звезда.

© Кира Черкавская, 2003.

* * *

Да, верно: Нам не_много надо:
Две чашки кофе, шоколада
Горячего две чашки и
Чтоб рядом – никого. Легки

Слова, и ткань речений
Прозрачна. Времени теченье
Восстановилось. Посмотри —
Три Мойры. Парки. Те же три

Святые дочери Софии
Нам улыбаются. Впервые.
Нас отпускают в новый путь
От жизни прошлой... что-нибудь :-)

© Кира Черкавская

* * *

В четверть неба был красным закат
В четверть – жёлто-яичным
Наконец растворился разлад
В пейзаже безличном

В полукруге вечерней зари
Вновь обретшие ритм, мы
Лишь вдвоём мирозданья внутри:
Его смысл. Его рифма.

© Кира Черкавская

* * *

Какое, к чёрту, вдохновенье,
Когда под толщею — глубоко —
Вдохнуть пытаешься, но рвенье
Вода преследует жестоко

И прорывается гортанью,
Переполняя лёгких соты:
Неосторожным — в назиданье,
А непокорным — без отчёта.

Толчок. Ещё толчок. Но ритмом
Ты не владеешь: он — тобою.
И влагой каждый нерв пропитан…
Вот это вот — зовут любовью?!

И в воздухе — как под водою.
И голос глохнет, глохнет, глохнет:
С тобою. Рядом. Быть. С тобою.
И мыслей нет других. И слов — нет.

© Кира Черкавская, 2003

* * *

Слишком ярок был день. Слишком рядом — плечо.
Слишком капли речные на нём
быстро высохли. И — горячо! горячо! —
слишком сильно остаться вдвоём

захотелось среди толчеи, суеты.
Среди ближних — своих и чужих.
Слишком тесно в пространстве и времени. «Ты»
режет слух. И удары под дых —

расставанья и встречи у всех на виду.
И везде — коммунальный развал.
Дышат в спину друзья и имеют в виду
кто-кому-почему-что сказал.

Слишком много вотще обещаний дано.
Слишком яростна тихая нежность.
Слишком быстро допито густое вино.
Слишком краткий роман. Центробежный.

© Кира Черкавская, 2003

* * *

Поедешь? Поедешь. Поедешь со мной?
В другой раз — со мной и с моею женой.
А третий — со мной и с подругой жены…
Сквозь ночь, и метель, и тоску, через сны,
Чрез лепет горячий и сумрачный бред…
Поедешь? Поедешь. Останешься? Нет.

© Кира Черкавская, 2003

Чужой. (Посетитель музеев)

«Сразу заприметив мужской портрет между двумя гнусными пейзажами (с коровами и настроением), я подошел ближе и был несколько потрясен…
— Кто эта старая обезьяна? — спросил относительно портрета некто в полосатом тельнике, а так как дед моего приятеля был изображен с сигарой в руке, другой балагур вынул папиросу и собирался у портрета прикурить»
В. Набоков. «Посещение музея».


«Порой представляется, что творцы, в отличие от ремесленников, производящих свою продукцию для условных всех, творят исключительно для своих». Желающих развивать эту тему всегда находится предостаточно. Иные не могут остановиться, исследуя взаимоотношения культур, элитарной и массовой. Кто-то решительно не понимает, почему другой, не отрываясь, смотрит «кино не для всех». А меня все не оставляет рефлексия бывшего музейного работника, переквалифицировавшегося в журналисты. Среди прочего меня продолжает занимать вопрос : кто же они, посетители музеев и галерей?

Посетитель в музее — всегда чужой. «Она что, не понимает, что даже через тапочки царапает своими шпильками драгоценный паркет?»; «И чего пришли в такую жару (холод, дождь), не дали мне спокойно докурить (договорить с коллегой, дописать доклад)?»… Причины отчуждения могут быть, впрочем, и более высокими. «Он, может, и купит мою картину, но разве он может понять (оценить, проникнуться)… А у этого просто на физиономии написано, что пришел по какой-то тайной причине, а самого, как того набоковского героя, «от всяческих достопримечательностей… тошнит»».

Сразу оговорюсь, что те, кто ходит на вернисажи и презентации, нас здесь не занимают: классификация этого пестрого, но, в общем, понятного сообщества — предмет отдельных размышлений. Речь не о них. Анекдот в его историческом смысле — предлагаемый жанр. А уж о чем та или иная история — каждый волен решать сам.

…Дело было, когда ваша покорная слуга еще была хранителем экспозиции Музея-квартиры Пушкина на Арбате и без прежнего воодушевления несла небольшую, но ощутимую «экскурсионную нагрузку», положенную научному сотруднику. В «главном здании» музея на Кропоткинской (ныне Пречистенка) случилась выставка художника-копииста, много лет сотрудничавшего с музеем. Я выдала для нее многочисленные его работы, висевшие в экспозиции, а взамен получила оригиналы, хранившиеся в фондах. Держа в руках те и другие, я поняла, почему копиист (действительно очень достойный) был категорически против обычного, казалось бы, предложения: развесить его копии рядом с подлинными соколовскими или брюлловскими акварелями. Но речь не об этом. Среди прочих был заменен и портрет Прасковьи (Пашеньки) Вяземской, дочери П.А. и В.Ф. Вяземских работы Бруни.

И вот в один из дней меня попросили сопроводить так называемого «одиночного посетителя». Хотя в музее было тогда только экскурсионное обслуживание, иногда делались исключения. Дама попалась интеллигентная, дурацкими вопросами не докучала, кто такой Пушкин знала и, как большинство, интересовалась в основном мебелью, паркетом и портретами. Проходя по анфиладе комнат, мы вошли в зал, где прямо напротив двери висел портрет Пашеньки. Дама остановилась (так и хочется написать, как вкопанная), на лице ее изобразилось необычайное волнение, и, показывая на портрет, она провозгласила: «ТБЦ!» — «Что, простите?» — переспросила я. «У этой девушки туберкулез. Видимо, в последней стадии». — «Это Прасковья Вяземская», — тупо пробормотала я. Ни тени узнавания не отразилось на лице моей собеседницы. Но видимое удовольствие разливалось по нему, пока я рассказывала ей о том, как мать увезла чахоточную Пашеньку в Италию, а Пушкину приснился сон, что она там умерла, и он «проснулся в ужасе». О том, что сон оказался в руку. О том, что искусствоведы до сих пор спорят, с натуры ли был писан портрет, или родители, потерявшие восемнадцатилетнюю дочь, заказали его художнику уже после ее смерти. Дама оказалась врачом-пульмонологом, и удовольствие от правильно поставленного диагноза явно превысило все прочие впечатления от посещения музея .

Вот вам история. О чем она? О том, как профессия довлеет мыслям и чувствам? О том, что неизвестно — произошло бы подобное, будь на месте оригинала привычная копия? О том, как чужой (Пушкину, мне, музею, Пашеньке, художнику) человек в один миг стал своим — внимательным, сочувствующим, подлинным собеседником? Или о чем-то еще? Каждый волен решать.

Забавно, что подлинная любовь к таким историям отвечает мне взаимностью. Я давно не работаю в музее, но почти каждая выставка, куда я прихожу уже в качестве чужого — посетителя, дарит мне какой-нибудь забавный эпизод. Не позволяет оставить все тот же вопрос — кто они, бродящие рядом со мной по залам? Почему они пришли сюда?

Вот выставка в ГМИИ греческого ювелира, черпавшего вдохновение в умерших культурах, а на старости лет нашедшего его в живом — в клетке, в сочетании планет. Мама с дочкой лет пяти молча рассматривают увесистые золотые подвески, кольца, броши. Что знает девочка о прекрасной Таис или длинношеей Нефертити? А мать? Обе молчат. Очередная витрина. И вдруг: «Ой, что это?» Мать заливается краской и, понизив голос, бормочет, что это такие клеточки, которые бывают только у мужчин. «Я знаю, — гордо оглядываясь (все ли ее слышат), объявляет девчушка, — это сперматозоиды, от них дети бывают! Какие красивые!» Кстати, те колечки и мне необычайно понравились. Даже больше, чем те, что напоминали о ДНК, хлорофилле и галактиках. Аллюзии на тему украшения эллинов и ацтеков не шли, на наш (хоть и по-разному) непросвещенный взгляд, ни в какое с ними сравнение.

Или вот еще. Тот же Пушкинский музей. Выставка «Музеи мира — партнеры ГМИИ». Ужасно мне мешающий запах пота и несвежего дыхания. Может быть, это оттого, что Параша Жемчугова, несчастная, беременная, бледная, с истончившейся любовью и завершающейся судьбой, знакомой до спазма в горле, «висит» почти вплотную к розово-голубой, воздушной и одновременно — марципаново-телесной Махой Гойи, о которой я, к стыду своему, мало что могу сказать? Воздуха бы! Ощущение духоты забывается только перед «Молением о чаше» Эль Греко. Тут за моей спиной возникает пара, обоим лет по шестьдесят. На вид — бывшие сотрудники НИИ. Она спрашивает его с привычной интонацией ученицы, обращающейся к учителю: « А что это он делает?» Пауза. И ответ: «Пить, наверное, хочет». Мне не смешно. Но и не жалко их. Выхожу на галерею, навстречу — компания подростков в заклепках и «фенечках». Удивленно смотрю и узнаю среди них 16-летнего сына моих друзей. Нормальный современный ученик выпускного класса гуманитарного лицея, проблемы с французским и выбором профессии, бурный роман, пиво, компьютерные стрелялки и нешуточные битвы на мечах в сообществе поклонников Толкиена. Здороваемся. Обмениваемся приветствиями и дежурными вопросами: «Ну, как?» На мое «вещи есть классные, а впечатление удручающее» слышу в ответ, что это все «просто super», «какая разница, где и как висит» и «не в Интернете же смотреть».

Кто ругал их за клиповое сознание? Не оно ли позволяет им выбрать угол зрения, не отвлекаясь на помехи? И если они и не читали Нового завета, то хоть Пастернака перед «Молением» вспомнят точно. А неграмотные, равно как и снобистски брюзжащие взрослые, — только стаффаж в пейзаже их жизни. Тут я обрываю себя на пороге перехода к патетическим размышлениям о том, что «если есть такие дети…», но не без самоиронии замечаю, что без этой встречи было бы значительно грустнее.

© Кира Черкавская, 1999
© «Неприкосновенный Запас», 1999, № 6 (8) «Эстетические отношения искусства к действительности»

Матагот Клода Сеньоля

Клод Сеньоль. Матагот / Сост., пер. с франц. А.Григорьева, послесл. Ю.Стефанова — М.: Энигма, 1997. — 448 с. — (серия Мандрагора)

«Колдуны повсюду, где только возможно, выискивают тайны, чтобы перенести их в свои заветные книжки и тетрадки. Там может содержаться все, что угодно. Помню, как я был удивлен, когда после долгих уговоров один солонский ведун дал мне почитать мое собственное сочинение «В Солони», которое он считал «гримуаром», черной книгой!» — Не правда ли, автор, прошедший подобную «аттестацию», вправе испытать не одно только удивление? — Особенно, если учесть, что приведенная выше цитата содержится в примечании к одной из глав почти девятисотстраничной антологии французских поверий, сказок и рассказов о нечистой силе (Seignolle, C., Les Evangiles du Diable, P., MCMLXIV, p. 330).

Русскоязычному читателю, лишенному возможности познакомиться с Сеньолем-ученым, приходится верить на слово таковой возможностью обладавшим: «Его научные труды и художественная проза, составленные им «опросные листы» и материалы картотеки похожи на сообщающиеся сосуды, наполненные драгоценной словесной влагой почти одинакового вкуса и состава. Разница лишь в том, что одни из пробирок и реторт отлиты в форме специальных монографий, другие принимают вид документированных фольклорно-этнографических записей, третьи огранены и отшлифованы таким образом, что несведущий читатель вправе принять их за «черную фантастику». Содержание и назначение алхимических склянок Сеньоля настолько однородно, что он мог не поступаясь ни научной точностью, ни поэтической образностью, переливать из одной колбы в другую колдовские тинктуры и отвары...», — пишет Ю. Стефанов в послесловии к сборнику новелл Клода Сеньоля «Матагот». Данные «отвары» поистине удивительны, — хотя бы потому, что открывают читателю совершенно особый мир. — Простой и вполне обыкновенный в бытовом плане настолько, что вторжение в него инфернальных сил, их сосуществование в нем с человеком, вовсе не кажется фантастическим. — «Чтобы представить себе, что это такое, достаточно выбрать ночь темную, беспокойную и безлунную... ночь стоячей воды, без единого дыхания ветерка, который обычно лезет в уши со своим посвистыванием. Нужна абсолютная тишина, рожденная той тишиной, что приводит в сотрясение тайные двери ночи, открывающиеся в потусторонний мир...» («Дьявол в сабо»).

В этой звучащей тишине сеньолевского мира силы «иного» предстают в обличии неведомого кузнеца, подобного «огромной летучей мыши, принявшей обличье человека», внезапно оказывающегося «в сердце деревни», «словно его вытолкнула в Бранд пустошь, желающая избавиться от паразита», одетого в «как бы стекающую» на спину «черную накидку, похожую на живой лоскут ночи», с лицом «словно составленным из множества зыбких граней, сбивающих наблюдателя с толку и одновременно притягивающих взгляд», «похожим на темно-оранжевую маску с двумя удлиняющимися к вискам овальными прорезями, в которых по-звериному неподвижно сверкают зеленые глаза» и «черной шевелюрой густых жестких волос» (Там же). Или «античной, а может, со времени сотворения мира» «злобной» головы статуи, в чьем лице видны «сила челюстей, нежность щек и лба, упрямство и двуличие рта», мечтающей вернуться к своему телу — в солонскую трясину («поганую болотину») Мальну («Меченая»). Или художника Эль Чупадора, чья «колдовская опора в том, что создавая странные видения странного мира, он использует ярко-красную тушь с золотыми отблесками», где жуткие видения почерпнуты из подсознания героя — властителя дум Монмартра, а чудесная тушь — его живая кровь («Чупадор»). Или компании живых мертвецов — «масок с чудовищного карнавала» («Трактир в Ларзаке»)...

Этот мир населен двойниками и оборотнями. — Юному красавцу Филиппу де М. «никогда не настигнуть самого себя» — похотливого старика-садиста с «гнусной рожей» — («Черный комодик»). Статуя в конце концов настигает Жанну (родившуюся не без участия каменной богини), «из любопытства» ставшую исполнительницей ее злой воли, а в смерти по сути в нее воплотившуюся («Меченая»). Тийе-волк обречен на гибель, преследуемый предводителем облавы Тийе-человека («Оборотень»). Несколько диковиннее отношения с волками прошедшей в детстве обряд «братания» с волчонком героини новеллы «Мари-волчица».

По солонским, парижским, курортным... просторам, квартирам, гостиницам разбросаны привычные «мистические» атрибуты. — Зеркало превращается в мерзкое стекло, скрывавшее за собой картонного монстра, принятого героиней за отражение («Зеркало»). Стекло в рамке портрета возлюбленной становится зеркалом, отражающим подлинное обличье монстра-двойника («Черный комодик»). Носовые платки оказываются вместилищем испарений души («Черный комодик», «Чупадор»). Там расплывается «проклятый туман» «из зеленоватых сгустков, текущих как гной и обжигающих как яд» («Меченая»). Прыгает, завлекая героев в болото, «толстый, пышущий здоровьем» кролик с мертвой головой со «слепыми глазницами, пустыми, глубокими, кровоточащими...» (Там же). Знаменитые французские безголовые прачки колотят вальками саваны для скорых похорон. Бродит ночами «временно» мертвый и до семи раз «временно» живой родственник мандрагоры, неопознанный французскими же словарями — кот-Матагот из новеллы, давшей название сборнику...

Во всем этом стилистическом, жанровом и прочем разнообразии человек, сталкиваясь с «абсолютным Злом» или амбивалентным его пособником, оказывается перед выбором, который, хотя и представляется порой едва ли возможным, — всегда есть. (Даже «отметина ада» на лбу Жанны-Меченой от рождения голубовато-холодна, и только в конце повествования — незадолго до гибели девушки — она разгорается ужасным пламенем, отблеск которого впервые появляется в глазах Жанны, смотрящей на подожженный ею только что собранный урожай семьи.) Есть в этом мире (иногда) и силы Абсолютного Добра, — предупреждающие и советующие, — подобно тому, как поденщик «больше похожий на сеньора» с «седеющими волосами», в которых «солнце путается..., как бы окружая нимбом его голову» предупреждает односельчан Меченой, о том, что среди них «есть девушка, которая любит причинять зло», а саму Жанну-Меченую — о наказании и сначала советует ей просто заняться своими фермерскими обязанностями, а когда уже поздно — хотя бы покаяться перед родными.

Другое дело, что чаще всего герои Сеньоля, когда их «ведет, а скорее несет чья-то непреклонная воля» не имеют сил этой воле противостоять. — Даже если временами они отдают себе отчет в необходимости противостояния, чувствуя немедленное облегчение страданий от одного лишь осознания таковой необходимости («Меченая», «Черный комодик»). В иных случаях, впрочем, возможность другого пути героями не рассматривается и не осознается («Оборотень»). Еще страшнее, когда оказывается, что зло не воспринимается таковым и тогда оказывается, что противопоставить ему решительно нечего, а осознание положения вещей приходит слишком поздно (или не приходит вовсе — «Зеркало») и уже не может повлиять на ход событий. — Так, например, любовь деревенской дурочки Беннет к инфернальному кузнецу Року («Дьявол в сабо») возвращает ей разум, но лишает жизни. Причем, Беннет не осознает ни того, что ее любовь — выпрошена, а она — «добыча, сама нырнувшая в его желание», — «ползущая к молча ожидающему ее Року, своему истинному хозяину», с которым по идее ей нужно бороться. — Беннет любит Рока, «но улавливает ли она едва заметный запах серы, который примешивается к запаху мужчины?» И не поэтому ли «видя, как она выбралась из хаоса, Рок ощущает великую радость и одновременно безграничную горечь»? Односельчане, пораженные осмысленными взглядом и словами Беннет приписывают их «некой таинственной благодати дурной природы»... Но никто и не мыслит о самой простой причине чуда... о молниеносном излечении любовью». — Они дают выход своей ненависти к кузнецу. — «...Они хотели показать ему, какова мера их гнева, а сами убили почти ребенка. Все вроде бы целились в крышу, но непонятным образом дула их ружей опустились и послали смертельный свинец» в Беннет, за несколько минут до смерти понявшую, что ее любимый «недобр».

Кончает жизнь самоубийством, изнасиловав и убив возлюбленную, герой «Черного комодика»; воет над телом растерзанного побратимом-волком Мари-волчица; гибнет от чудовищных призраков-вампиров «донор» Чупадора; мучительно желает проснуться, хотя бы для того чтобы получить объяснения и умереть, бравый вояка, ставший нежитью в «Трактире в Ларзаке»; уносит тельце Беннет Дьявол в сабо, «оставив позади себя невозможное — забвение горячих слез, оросивших его лицо, на мгновение ставшее человечьим... и вновь уходит по дороге в никуда»...

Но иные герои, как Жанна Ле Мартруа («Чупадор») и старая служанка Меченой Галиотт никогда не станут добычей «иного». — Просто потому, что лишены «адской неуверенности», а проще говоря — сомнений. — Первая — «идеальная жена, о которой мечтают все мужчины» — воплощенная преданность. Вторая — просто знает, что «всегда в сети трясины Мальну попадается кто-нибудь из молодых, кто... не хочет верить в ее злые козни», о которых она «и другие слышали от предков, а те — от своих отцов и дедов». Кстати, сам Сеньоль признавался, что «с самого раннего детства наслушался волшебных и иных историй от своей бабушки...». «...Рискнув во что бы то ни стало восстановить эти воспоминания, — пишет он, — я наверняка начал бы фантазировать. Во мне сохранилось лишь впечатление невыразимого страха, заставлявшего сжиматься сердце. Зато я понял, что каждое произнесенное слово должно вызывать либо дрожь, либо улыбку».

Таков (в самых общих словах) мир Клода Сеньоля, приоткрывающийся на страницах сборника его новелл «Матагот».
Вероятно, стоит добавить, что кроме того, что перед нами замечательная проза, по смысловым богатству, многослойности, многоуровневости, новеллы Клода Сеньоля можно сравнить с художественными произведениями, скажем, Мирчи Элиаде или Умберто Эко. Так что читателю-исследователю вольно окажется отыскивать литературных предшественников автора в лице Гесиода или Достоевского и размышлять о степени влияния на его писания Анны Радклиф и Густава Майринка, подбирать к «Чупадору» иллюстрации из Брейгеля и Босха, искать сходства и различия французских и русских быличек, решать, соглашаться ли с Ю. Стефановым в его несогласии с «иными критиками, называющими Сеньоля французским Лавкрафтом»... Несомненно, много интересного могут отыскать здесь теоретики-вампироведы и исследователи явлений полтергейста на практике. Но вместе с тем, представляется вполне вероятным, что у любительницы любовных романов навернутся слезы от безысходности судьбы Беннет и самоуверенности Жанны, а охотник почитать в метро Стивена Кинга не сможет не признать, что было нечто пораньше, да и побогаче близнеца-двойника Старка или демона-искусителя Лиланда Гонта. Но, возможно, ни те, ни другие, ни третьи (среди коих могут быть дети, пенсионеры, «новые русские», — да кто угодно) однажды открыв эту книгу, не смогут от нее оторваться.

© Кира Черкавская, 1998
© «Литературное Обозрение», 1998

ПУТЬ

То поспевая друг за другом
едва, то за руки держась,
то врозь, то вместе, то по кругу,
то вскользь, то плача, то бранясь…

© Кира Черкавская, декабрь 1994

«Рыбак»: I

Повремени. Не бойся опоздать.
Не торопись. Неспешною походкой
любовь войдёт к нам. Бережно и кротко
друг-другу нас вручит. Что можем знать
о той любви мы более заране? —
Страсть? Нежность? Смерть? Судьбы печальный глас?
Но не спеши. И пусть обнимет нас
Медлительная сладость ожиданья

10.04.1993
© Кира Черкавская

«Рыбак»: II

И я не верить не могла
А.А.

В субботу вспомнив об Ионе,
не покорился ль ты судьбе?
В воскресном колокольном звоне
чьё имя слышалось тебе?

А мне не звонный ветер Пасхи,
но морок пятницы страстной
пообещал, что нежен, ласков,
что страстен будешь ты со мной

20-21 апреля 1993
© Кира Черкавская

«Рыбак» III: СЧИТАЛОЧКА

…И внемлют её пески
тихой песне трески…
И.Б.

Отправляясь за треской,
Ты уедешь за тоской:
Не простившийся со мной —
Потеряешь ты покой:
Станешь думать об одной
рыбке ускользнувшей. — Той,
чья прозрачна чешуя
Ты — рыбак. А рыбка — я

10 августа 1993
© Кира Черкавская

«Рыбак»: IV

Опять последняя страница.
Вновь не романа, но — главы:
Я знаю, что придёте Вы
на днях. Ко мне. Что повторится
то наважденье нежной боли,
где боль, и нежность, и любовь
не в силах прекратиться. Вновь
поймём мы, что не нашей воле
подвластно всё: и дождь осенний,
смывающий с осин листы,
и обращение на «ты» —
нечаянным прикосновеньем

11 — 17 октября 1993
© Кира Черкавская

«Рыбак»: VI

Мы только вместе сможем пережить
и эту боль, и этой смуты «морок».
Мы, наконец, поймём, как каждый дорог
из нас — другому. Перестав кружить
в осеннем вихре страсти — не любови,
с приходом строгой ясности зимы
мы станем тем, что и зовётся — «мы»,
ни жизни, ни судьбе не прекословя.

Ноябрь 1993
© Кира Черкавская

«Рыбак»: VII

Век клонится к закату. И безумье —
отказываться друг от друга нам:
Мы станем пить с любовью пополам
вино нелёгкого и горького раздумья.

20 ноября 1993
© Кира Черкавская