… Да, одиночество. Но сколь различны
Уединенье и от’единённость.
Внутри толпы становишься безличным.
Мой шар стеклянный! Лёд мой. Отстранённость
Моя хвалёная… Вы вновь пробиты.
Сквозняк развоплощенья в уши свищет.
И без ветрил старухино корыто
Летит в волнах. И счастия не ищет :-)
© Кира Черкавская, 25 марта 2010.
четверг, 25 марта 2010 г.
вторник, 23 марта 2010 г.
Хуана и Лавиния (Памяти Елены Шварц)
«Любовь — как соль, и ей всегда вредит
Как недостаточность, так и чрезмерность.»
Хуана Инес де ла Крус*.
Сестра Хуана ближе мне Лавинии.
Так же, как соль любви — дороже инея.
И разговор мой горестен с Хуаной
О той, чьё сердце — рана. Рана? Рана.
Прощай, Лавиния. Привет, сестра Хуана.
Что там — за линией огня, анжамбемана?
Какую соль вы обрели взамен
Страданий, трепета, иллюзий, перемен?
© Кира Черкавская, 23 марта 2010.
* Перевод с испанского Инны Чежеговой (Исп.: «… de aquel que de mi amor réditos cobra; / porque es la sal del gusto al ser querida: / que daña lo que falta y lo que sobra».)
Как недостаточность, так и чрезмерность.»
Хуана Инес де ла Крус*.
Сестра Хуана ближе мне Лавинии.
Так же, как соль любви — дороже инея.
И разговор мой горестен с Хуаной
О той, чьё сердце — рана. Рана? Рана.
Прощай, Лавиния. Привет, сестра Хуана.
Что там — за линией огня, анжамбемана?
Какую соль вы обрели взамен
Страданий, трепета, иллюзий, перемен?
© Кира Черкавская, 23 марта 2010.
* Перевод с испанского Инны Чежеговой (Исп.: «… de aquel que de mi amor réditos cobra; / porque es la sal del gusto al ser querida: / que daña lo que falta y lo que sobra».)
суббота, 20 марта 2010 г.
Памяти Елены Шварц
«Не может, братия мои, смоковница
приносить маслины или виноградная лоза смоквы.
Также и один источник не может изливать соленую и сладкую воду» (Иак. 3:12).
«И как соль, рассыпает Он по земле иней,
который, замерзая, делается остроконечным». (Сир. 43:21).
Тебе читателя такого,
Как я, совсем не нужно было.
Твоё горячечное слово
Холодным ужасом по жилам
Моим текло. А стало — солью.
Кристаллом острым. Безотрадным.
Его я растоплю. Но — больно.
Так больно. Страшно. И досадно.
© Кира Черкавская, март 2010.
приносить маслины или виноградная лоза смоквы.
Также и один источник не может изливать соленую и сладкую воду» (Иак. 3:12).
«И как соль, рассыпает Он по земле иней,
который, замерзая, делается остроконечным». (Сир. 43:21).
Тебе читателя такого,
Как я, совсем не нужно было.
Твоё горячечное слово
Холодным ужасом по жилам
Моим текло. А стало — солью.
Кристаллом острым. Безотрадным.
Его я растоплю. Но — больно.
Так больно. Страшно. И досадно.
© Кира Черкавская, март 2010.
четверг, 18 марта 2010 г.
* * *
Розоватый мёд гречишный
Льётся на землю с небес.
Шорох, шёпот еле слышный.
Полукругом — зимний лес.
Здесь Война была. Теперь же
Мир мы заключаем тут.
И ни_что не будет прежним:
Облаками вдаль плывут
Обольщенья и надежды
(Кто там разбивает лёд?
Для чего закрыты вежды?).
Остаётся — только мёд.
Мёд поэзии, вобравший
Мёд вечерния зари.
Длится, длится день вчерашний
У Всегдашнего внутри.
© Кира Черкавская, 18 марта 2010.
Льётся на землю с небес.
Шорох, шёпот еле слышный.
Полукругом — зимний лес.
Здесь Война была. Теперь же
Мир мы заключаем тут.
И ни_что не будет прежним:
Облаками вдаль плывут
Обольщенья и надежды
(Кто там разбивает лёд?
Для чего закрыты вежды?).
Остаётся — только мёд.
Мёд поэзии, вобравший
Мёд вечерния зари.
Длится, длится день вчерашний
У Всегдашнего внутри.
© Кира Черкавская, 18 марта 2010.
Реплика
… но Жизнь есть жизнь: и подготовка к смерти —
Всего лишь часть назначенных заданий.
Прекрасна сакура, но в мире так_же есть
Бананы, помидоры и картошка…
Есть колос. Есть зерно. И есть мука.
Есть тесто пресное. И есть опара.
Маца, блины, багет... И каравай
Не непременно для себя печённый.
Моцарт и Mozart есть. И у него
Есть Реквием и есть Сороковая…
© Кира Черкавская, 18 марта 2010.
Всего лишь часть назначенных заданий.
Прекрасна сакура, но в мире так_же есть
Бананы, помидоры и картошка…
Есть колос. Есть зерно. И есть мука.
Есть тесто пресное. И есть опара.
Маца, блины, багет... И каравай
Не непременно для себя печённый.
Моцарт и Mozart есть. И у него
Есть Реквием и есть Сороковая…
© Кира Черкавская, 18 марта 2010.
вторник, 16 марта 2010 г.
* * *
Отколупнув ракушечки со дна
Своей лодчонки, — понадёжней спрячь
От тех, с кем арифметика нежна,
Но кто не знает посложней задач.
Обломится пусть ноготь, и луна
Его ущерб на небе повторит;
И песенка — хоть хорошо слышна —
Не всё и не со всеми говорит.
© Кира Черкавская, 16 марта 2010.
Своей лодчонки, — понадёжней спрячь
От тех, с кем арифметика нежна,
Но кто не знает посложней задач.
Обломится пусть ноготь, и луна
Его ущерб на небе повторит;
И песенка — хоть хорошо слышна —
Не всё и не со всеми говорит.
© Кира Черкавская, 16 марта 2010.
понедельник, 15 марта 2010 г.
Парное
М.Р.
I. Почти Пародия
Не то, не это, не любовь, не ревность, —
Над нами торжествует — Повседневность
И разъедает всё, как кислота
Пространства-времени Чеширского Кота.
II. Разговор
— Всё тонет в повседневности.
— Поверь,
Отнюдь не всё: Кой-что да остаётся.
Пусть — спит, но — как от выстрела — проснётся
И вломится в незапертую дверь.
© Кира Черкавская, 15 марта 2010.
пятница, 5 марта 2010 г.
Ломоносовский, 14
Ползёт с карнизов снег подтаявший, и дом
Вздыхает о весне: Не нынешней — тогдашней.
И эхо смерти той, и тех рыданий гром
Живут и будут жить — в его имперских башнях.
Дом вспоминает их — тех женщин, что его
Построили. И тех, кто им служил конвоем.
И он хранит их слёз солёное тепло,
Не разделив его на «доброе» и «злое».
Надежды, трепет, боль, отчаянье и страх
И беспощадный мат, и тихий скрип зубовный
Хранит его кирпич. Они в его стенах
Как в жизни — сплетены. Как в смерти — безусловны.
Он пережил их всех. И нас переживёт.
Живучий монумент монстроидальной кладки.
И снова март придёт. И снова дом вздохнёт,
Отбрасывая тень на детскую площадку.
© Кира Черкавская, 5 марта 2010.
Вздыхает о весне: Не нынешней — тогдашней.
И эхо смерти той, и тех рыданий гром
Живут и будут жить — в его имперских башнях.
Дом вспоминает их — тех женщин, что его
Построили. И тех, кто им служил конвоем.
И он хранит их слёз солёное тепло,
Не разделив его на «доброе» и «злое».
Надежды, трепет, боль, отчаянье и страх
И беспощадный мат, и тихий скрип зубовный
Хранит его кирпич. Они в его стенах
Как в жизни — сплетены. Как в смерти — безусловны.
Он пережил их всех. И нас переживёт.
Живучий монумент монстроидальной кладки.
И снова март придёт. И снова дом вздохнёт,
Отбрасывая тень на детскую площадку.
© Кира Черкавская, 5 марта 2010.
четверг, 4 марта 2010 г.
Март
Открылся вид на небо.
Наверное и путь.
Что взять с собою? Хлеба —
не выйдет. Ну и пусть:
Возьму с собою парка
заснеженную гладь,
чтоб было летом жарким
на чём стишки писать.
© Кира Черкавская, 9 февраля 2010.
Наверное и путь.
Что взять с собою? Хлеба —
не выйдет. Ну и пусть:
Возьму с собою парка
заснеженную гладь,
чтоб было летом жарким
на чём стишки писать.
© Кира Черкавская, 9 февраля 2010.
вторник, 2 марта 2010 г.
Камея
Я нашла её через (плюс-минус) почти столетие.
Но узнала не сразу. Она же меня приметила.
И пришлась по руке, по душе и по сердцу. По памяти:
Рим и траурный Лондон, Петрополь, Москва… Вместе нам идти.
Вместе в море вернуться и пеною стать и на гребне волн
К небесам взлетать. Ты — мой парус, а я… Я — твой утлый чёлн.
Я твой дом земной, ты в его окошках нездешний свет.
Исполненье сна. Вдохновение на остаток лет.
© Кира Черкавская, 2 марта 2010.
Но узнала не сразу. Она же меня приметила.
И пришлась по руке, по душе и по сердцу. По памяти:
Рим и траурный Лондон, Петрополь, Москва… Вместе нам идти.
Вместе в море вернуться и пеною стать и на гребне волн
К небесам взлетать. Ты — мой парус, а я… Я — твой утлый чёлн.
Я твой дом земной, ты в его окошках нездешний свет.
Исполненье сна. Вдохновение на остаток лет.
© Кира Черкавская, 2 марта 2010.
четверг, 25 февраля 2010 г.
* * *
«В нашей дести листов по двести». Пословица
Да, весна, должно быть, близко.
Её знаки — там и тут:
Клочья порванной записки —
Льдины по реке плывут.
Полностью стишок, который
Разметала эта десть,
Мы с тобой, дружок, не скоро
Удосужимся прочесть;
И за горизонт уносит
Строфы быстрая вода:
Там никто тебя не спросит,
Что такое «никогда»
© Кира Черкавская, 25 февраля 2010.
Да, весна, должно быть, близко.
Её знаки — там и тут:
Клочья порванной записки —
Льдины по реке плывут.
Полностью стишок, который
Разметала эта десть,
Мы с тобой, дружок, не скоро
Удосужимся прочесть;
И за горизонт уносит
Строфы быстрая вода:
Там никто тебя не спросит,
Что такое «никогда»
© Кира Черкавская, 25 февраля 2010.
понедельник, 22 февраля 2010 г.
* * *
Заваливает снегом город.
Остановившись, — сам сугробом
Становишься: Пологим гробом
Иль коконом. Из них — которым
Ты чувствуешь себя: изгоем
(Изгнанником) или героем
Очередной метаморфозы —
Твой выбор, выход из мороза
Зимы
© Кира Черкавская, 22 февраля 2010.
Остановившись, — сам сугробом
Становишься: Пологим гробом
Иль коконом. Из них — которым
Ты чувствуешь себя: изгоем
(Изгнанником) или героем
Очередной метаморфозы —
Твой выбор, выход из мороза
Зимы
© Кира Черкавская, 22 февраля 2010.
пятница, 19 февраля 2010 г.
* * *
Узнай меня, прошу,
По бороздам тетрадным
Вослед карандашу
Бредущий своенравно.
Парадных и лачуг
Приоткрывая двери:
Здесь — поборов испуг,
Там — встретив боль потери.
Узнай среди иных,
Средь прочего. Другого.
Услышь. Мой голос тих.
Но он — живое. Слово.
© Кира Черкавская, 18 февраля 2010.
По бороздам тетрадным
Вослед карандашу
Бредущий своенравно.
Парадных и лачуг
Приоткрывая двери:
Здесь — поборов испуг,
Там — встретив боль потери.
Узнай среди иных,
Средь прочего. Другого.
Услышь. Мой голос тих.
Но он — живое. Слово.
© Кира Черкавская, 18 февраля 2010.
суббота, 13 февраля 2010 г.
Лизе. Девять лет назад: I
«Хорошо бы собаку купить». И. Бунин
«Кто чувствовалъ, того тревожитъ / Призракъ не возвратимыхъ дней:..» А. Пушкин
С собакой одиночество вдвоём
вернее и честней, чем с человеком,
что приходил в мной выдуманный дом —
Элизий с Прозерпиною-калекой.
© Кира Черкавская, 9-13 февраля 2010.
«Кто чувствовалъ, того тревожитъ / Призракъ не возвратимыхъ дней:..» А. Пушкин
С собакой одиночество вдвоём
вернее и честней, чем с человеком,
что приходил в мной выдуманный дом —
Элизий с Прозерпиною-калекой.
© Кира Черкавская, 9-13 февраля 2010.
среда, 10 февраля 2010 г.
Лизе. Девять лет назад: II
«А то, что очевидно для людей,
собакам совершенно безразлично.
Вот это и зовут: “собачья верность”»
И. Бродский
Чашка кофе, три сигареты и лень — оставлять постель.
Длит февраль за окном зиму: иней плюс «снег, метель».
Потихоньку светлеет: Пора выходить, однако
(расширять — пространство и время — делить), с собакой.
© Кира Черкавская, 9 — 10 февраля 2010.
пятница, 5 февраля 2010 г.
Вчерашний Пейзаж
Смотри, — видишь, время замедлило бег
(Б.Л.Пастернаку — привет):
Кружится, на землю не падая, снег
под небом, которого — нет.
© Кира Черкавская, 4 февраля 2010.
(Б.Л.Пастернаку — привет):
Кружится, на землю не падая, снег
под небом, которого — нет.
© Кира Черкавская, 4 февраля 2010.
воскресенье, 31 января 2010 г.
ОЧ от КЧ
Спросила просто: «Что тебе по сердцу
(иль по сердцу)?» И — сдвинула клише.
И отворилась потайная дверца:
Чтоб выпустить всё, что не по душе.
© Кира Черкавская, 31 января 2010
(иль по сердцу)?» И — сдвинула клише.
И отворилась потайная дверца:
Чтоб выпустить всё, что не по душе.
© Кира Черкавская, 31 января 2010
понедельник, 28 декабря 2009 г.
Mitsouko
Той зимой, в декабре
она стала ко мне добрее.
Я скорее смогу умереть,
чем понять почему. — Скорее
я смогу забыть
маслянистой фруктовой розы
горьковатый запах. Забыть
её грусть и слёзы.
И любовник, и муж
поклялись ей в любви «до гроба».
Но — война: И послуш-
ные долгу погибли оба.
Одного в гробу привезли.
А второй — далёко
от её земли
спит в могиле своей глубокой.
И что нужды в том,
кто из них победил в войне той,
раз любви их дом
опустел. — Никого в нём нету.
В декабре, зимой
она стала со мной помягше:
делит груз со мной
грусть-печали своей всегдашней.
© Кира Черкавская, декабрь 2009
она стала ко мне добрее.
Я скорее смогу умереть,
чем понять почему. — Скорее
я смогу забыть
маслянистой фруктовой розы
горьковатый запах. Забыть
её грусть и слёзы.
И любовник, и муж
поклялись ей в любви «до гроба».
Но — война: И послуш-
ные долгу погибли оба.
Одного в гробу привезли.
А второй — далёко
от её земли
спит в могиле своей глубокой.
И что нужды в том,
кто из них победил в войне той,
раз любви их дом
опустел. — Никого в нём нету.
В декабре, зимой
она стала со мной помягше:
делит груз со мной
грусть-печали своей всегдашней.
© Кира Черкавская, декабрь 2009
вторник, 24 ноября 2009 г.
* * *
Кто жил и мыслил (хоть немножко)
Средь шестимесячной зимы,
Тот знает — мы живём в матрёшке:
Тюрьма в тюрьме внутри тюрьмы.
© Кира Черкавская, 22 — 23 ноября 2009
Средь шестимесячной зимы,
Тот знает — мы живём в матрёшке:
Тюрьма в тюрьме внутри тюрьмы.
© Кира Черкавская, 22 — 23 ноября 2009
пятница, 13 ноября 2009 г.
* * *
Les cendres de Claes battent sur mon coeur
Возвратный путь всегда короче
И сквозь метель, тайгу и жуть
Твой «смешанный» вагон грохочет:
«Не-по-за-будь-не-по-за-будь».
И непривычный воздух воли
Тебе теснит больную грудь,
И сердца стук колёсам вторит:
Не позабудь. Не позабудь.
Ты одолеешь искушенье:
Ты победишь себя — опять.
И воплотишь своё решенье
Не забывать. Не забывать.
И ты расскажешь нам об аде,
Которого не стоит знать.
Теперь и я, к твоим тетрадям
Клонясь, решу — не забывать.
И тёплою московской ночью
Озноб мне не даёт уснуть:
И ваша кровь в висках грохочет:
«Не-по-за-будь-не-по-за-будь».
© Кира Черкавская, ноябрь 2009
Возвратный путь всегда короче
И сквозь метель, тайгу и жуть
Твой «смешанный» вагон грохочет:
«Не-по-за-будь-не-по-за-будь».
И непривычный воздух воли
Тебе теснит больную грудь,
И сердца стук колёсам вторит:
Не позабудь. Не позабудь.
Ты одолеешь искушенье:
Ты победишь себя — опять.
И воплотишь своё решенье
Не забывать. Не забывать.
И ты расскажешь нам об аде,
Которого не стоит знать.
Теперь и я, к твоим тетрадям
Клонясь, решу — не забывать.
И тёплою московской ночью
Озноб мне не даёт уснуть:
И ваша кровь в висках грохочет:
«Не-по-за-будь-не-по-за-будь».
© Кира Черкавская, ноябрь 2009
четверг, 10 сентября 2009 г.
* * *
Я наконец расслышала твой голос,
Раскрыв давно подаренную книгу.
И повстречала в ней своих знакомых:
И собеседников, и чужестранцев.
Стихи ведь не кроссворд и не шарада,
А хлеб и воздух — краденый и горький:
Но непременно реет (г)альциона
За кораблём замостьинского гостя.
И зрячим пальцам много здесь работы,
Но чуждый ритм дыханье мне сбивает.
Я пробую на вкус и цвет твой голос:
В нем много нежности, но мало силы.
© Кира Черкавская, август 2009
Раскрыв давно подаренную книгу.
И повстречала в ней своих знакомых:
И собеседников, и чужестранцев.
Стихи ведь не кроссворд и не шарада,
А хлеб и воздух — краденый и горький:
Но непременно реет (г)альциона
За кораблём замостьинского гостя.
И зрячим пальцам много здесь работы,
Но чуждый ритм дыханье мне сбивает.
Я пробую на вкус и цвет твой голос:
В нем много нежности, но мало силы.
© Кира Черкавская, август 2009
понедельник, 17 августа 2009 г.
Марина
Обернулась сорокой.
Чрез решётку окна улетела.
И охрану до срока
Сняли с бедного нищего тела.
В этой странной стране
Все царям — без разбору холопы.
Ты не знала, что в ней
Нет дорог, а звериные тропы
Не приводят к жилью.
И вожатых твоих погубили.
В непричастность твою
Не поверили. В братской могиле
Приготовили место.
И что-то там впрямь закопали.
Только что — неизвестно.
И где. Сколько бы ни искали.
Ни друзьям, ни врагам
За тобою лететь — не по силе.
Все они уже — там...
Всё же ты с ними встретилась? Или...
Или так и живёшь
В своём ведьминском птичьем обличьи:
Смотришь, как ни за грош
Расстаются с дешёвым величьем
Властелины судеб;
Видишь, — как среди ночи сорочьей
Плесневеет твой хлеб,
Воздух твой... И вмешаться — не хочешь
© Кира Черкавская, первая половина августа 2009
Чрез решётку окна улетела.
И охрану до срока
Сняли с бедного нищего тела.
В этой странной стране
Все царям — без разбору холопы.
Ты не знала, что в ней
Нет дорог, а звериные тропы
Не приводят к жилью.
И вожатых твоих погубили.
В непричастность твою
Не поверили. В братской могиле
Приготовили место.
И что-то там впрямь закопали.
Только что — неизвестно.
И где. Сколько бы ни искали.
Ни друзьям, ни врагам
За тобою лететь — не по силе.
Все они уже — там...
Всё же ты с ними встретилась? Или...
Или так и живёшь
В своём ведьминском птичьем обличьи:
Смотришь, как ни за грош
Расстаются с дешёвым величьем
Властелины судеб;
Видишь, — как среди ночи сорочьей
Плесневеет твой хлеб,
Воздух твой... И вмешаться — не хочешь
© Кира Черкавская, первая половина августа 2009
вторник, 21 июля 2009 г.
Надежда I: Вторая Книга
О, всех времён мечты девчачьи!
Разруха — не помеха им:
Над «голубой лисичкой» плачу...
Над Вами. С ним. Над вами с ним.
И над ровесницею Вашей —
своею бабушкой, семьёй
своей. Жесток и страшен
Урок страны моей родной.
© Кира Черкавская, июнь — 21 июля 2009
Разруха — не помеха им:
Над «голубой лисичкой» плачу...
Над Вами. С ним. Над вами с ним.
И над ровесницею Вашей —
своею бабушкой, семьёй
своей. Жесток и страшен
Урок страны моей родной.
© Кира Черкавская, июнь — 21 июля 2009
Надежда II: * * *
Здесь нет никакого народа:
Все скрепы распались давно.
Лишь жиденькой речи разводы
Пятнают полей полотно.
Венчали. Затем — раз-венчали.
Молчали. Венчали с-нова.
И мысли в мозгах заскучали.
И в глотках засохли слова.
И вот по убитым равнинам
Мутант-недоносок ползёт.
И в битвы не верят мужчины.
И жён проливается мёд.
© Кира Черкавская, 4 — 6 июля 2009
Все скрепы распались давно.
Лишь жиденькой речи разводы
Пятнают полей полотно.
Венчали. Затем — раз-венчали.
Молчали. Венчали с-нова.
И мысли в мозгах заскучали.
И в глотках засохли слова.
И вот по убитым равнинам
Мутант-недоносок ползёт.
И в битвы не верят мужчины.
И жён проливается мёд.
© Кира Черкавская, 4 — 6 июля 2009
Надежда III: * * *
Всё меньше тех, кто боль твою — своею
Назвав, готов за всё держать ответ:
Ведь прошлое со временем бледнеет,
И пролитая кровь теряет цвет.
© Кира Черкавская, 11 августа 2009
Назвав, готов за всё держать ответ:
Ведь прошлое со временем бледнеет,
И пролитая кровь теряет цвет.
© Кира Черкавская, 11 августа 2009
воскресенье, 14 июня 2009 г.
К * *
Я говорю. Но ты не хочешь — знать.
Ты хочешь видеть — рябь равнины моря.
И гул глубин, что горним вихрям вторят,
Комфортную не потревожит гладь.
© Кира Черкавская, 13 — 14 июня 2009.
Ты хочешь видеть — рябь равнины моря.
И гул глубин, что горним вихрям вторят,
Комфортную не потревожит гладь.
© Кира Черкавская, 13 — 14 июня 2009.
четверг, 4 июня 2009 г.
Имена
«Ihr Name hat es gewollt, und Sie haben den Namen gewählt»
Zwetajewa — Rilke
«Мы выбираем наши имена»...
Или они — нас, всё же, — выбирают?
Так боги (с?) нами в шахматы играют,
Где ларчик — и без крышки, и без — дна.
© Кира Черкавская, 3 — 8 июня 2009.
Zwetajewa — Rilke
«Мы выбираем наши имена»...
Или они — нас, всё же, — выбирают?
Так боги (с?) нами в шахматы играют,
Где ларчик — и без крышки, и без — дна.
© Кира Черкавская, 3 — 8 июня 2009.
понедельник, 1 июня 2009 г.
Ни заботы, ни труда...
Дрожит серебряное пёрышко
Дрожит серебряное горлышко
И рифм серебряные зёрнышки
пронизывают мир — до донышка
Оправдывает бренность — речь. Её
Хранителям бояться — нечего.
Ни смерти нет, и ни забвения —
для Ритма. И для Вдохновения.
© Кира Черкавская, май 2009.
Дрожит серебряное горлышко
И рифм серебряные зёрнышки
пронизывают мир — до донышка
Оправдывает бренность — речь. Её
Хранителям бояться — нечего.
Ни смерти нет, и ни забвения —
для Ритма. И для Вдохновения.
© Кира Черкавская, май 2009.
суббота, 30 мая 2009 г.
Ученица III: Scribo
Продышаться чтобы (не — продать,
не — понравиться, не — приглянуться).
Выдохнуть, во-влечься, не-проснуться...
И всё выше ноту (нотой!) брать.
© Кира Черкавская, 30 мая 2009.
не — понравиться, не — приглянуться).
Выдохнуть, во-влечься, не-проснуться...
И всё выше ноту (нотой!) брать.
© Кира Черкавская, 30 мая 2009.
пятница, 22 мая 2009 г.
Ученица. II: Твои Слова
Любила. Знала. И забыла
Надолго — на
Полжизни. Их стихии сила
Дошла — до дна
Души моей: И угнездилась,
И дарит — плод.
И то, о чём всю жизнь молилась —
Произойдёт.
© Кира Черкавская, 21 мая 2009.
Надолго — на
Полжизни. Их стихии сила
Дошла — до дна
Души моей: И угнездилась,
И дарит — плод.
И то, о чём всю жизнь молилась —
Произойдёт.
© Кира Черкавская, 21 мая 2009.
четверг, 14 мая 2009 г.
Ученица. I: «Préjugé»
I haven’t learned yet to speak as I should, calmly. Czesław Miłosz
Примериваю втуне твой корсет:
Он грудь теснит, а в талии свободен?
А! В самый раз! Когда другого нет
щита от черни: бездарей, уродин
безмозглых — беспонтовых этих Мил
Смирновых… «Мал и мерзок»??? Как же Пушкин,
писав о Байрона записках прав! — И был,
и остаётся. — Медные полушки
всё режут свою правду: Золотой
у них покрыт вонючею коростой…
Позволь мне — Ученицей! — за тобой
чрез все века… Брести? Лететь! Непросто,
но весело и жутко — быть… Щитом.
Мечом. Плащом. Кольчугой. Отголоском.
Собою. Сплошь исписанным Листом.
И девочкой — ничьей — темноволосой.
© Кира Черкавская, 8 — 9 мая 2009.
Примериваю втуне твой корсет:
Он грудь теснит, а в талии свободен?
А! В самый раз! Когда другого нет
щита от черни: бездарей, уродин
безмозглых — беспонтовых этих Мил
Смирновых… «Мал и мерзок»??? Как же Пушкин,
писав о Байрона записках прав! — И был,
и остаётся. — Медные полушки
всё режут свою правду: Золотой
у них покрыт вонючею коростой…
Позволь мне — Ученицей! — за тобой
чрез все века… Брести? Лететь! Непросто,
но весело и жутко — быть… Щитом.
Мечом. Плащом. Кольчугой. Отголоском.
Собою. Сплошь исписанным Листом.
И девочкой — ничьей — темноволосой.
© Кира Черкавская, 8 — 9 мая 2009.
среда, 6 мая 2009 г.
* * *
Я не пишу стихов. — Созвучья своевольно
приходят вдруг. — Средь снов и тишины.
И даже те, что были сожжены,
вдруг возвращаются порой. — Смешно. И больно.
© Кира Черкавская, 1994 (?) — 2009.
приходят вдруг. — Средь снов и тишины.
И даже те, что были сожжены,
вдруг возвращаются порой. — Смешно. И больно.
© Кира Черкавская, 1994 (?) — 2009.
воскресенье, 3 мая 2009 г.
ФД. I: Взрослое
Здесь хмурый лес деревню сторожит.
Пространство здесь парализует волю.
Здесь под камнями боль моя лежит:
Живёт. Не умирает поневоле.
Здесь о прошедшем позабыть нельзя:
Две ели глаз затягивают в омут.
И ветер плещет, утлый дом неся
от одного не-бытия — к другому.
© Кира Черкавская, апрель 2009
Пространство здесь парализует волю.
Здесь под камнями боль моя лежит:
Живёт. Не умирает поневоле.
Здесь о прошедшем позабыть нельзя:
Две ели глаз затягивают в омут.
И ветер плещет, утлый дом неся
от одного не-бытия — к другому.
© Кира Черкавская, апрель 2009
ФД. II: Детское
Выздоравливай, Дружочек, не болей,
не грусти. Набухли почки тополей.
Скоро будет настоящая весна.
Скоро ты у нас останешься. — Одна.
Разлетятся Брат и Сёстры — кто куда:
по соседству и в другие города.
Будем видеться мы с ними — иногда.
Ты — останешься со мною. — Навсегда.
Выздоравливай. И больше не болей.
Скоро-скоро снег совсем сойдёт с полей.
И начнётся настоящая весна.
И острее станет давняя вина.
Но и крепче будет — верная любовь.
Рюкзачок к отъезду в отпуск приготовь.
И отправимся с тобою мы туда,
где слезы прозрачней талая вода.
По-над лесом там две ёлочки растут.
Мы задержимся у них — на пять минут:
Я причину тебе вряд ли расскажу.
И у камешков тихонько посижу.
Там — под ними — глубоко запрятан страх.
Человек — не Бог. Не всё в его руках.
Но об этом знают Люди. А тебе —
не дано, Малыш, противиться Судьбе.
Выздоравливай, Дружочек, не болей,
Нам подарит жизнь немало светлых дней.
О конце не стану думать я пока.
Так весна твоя прозрачна и легка.
© Кира Черкавская, апрель 2009
не грусти. Набухли почки тополей.
Скоро будет настоящая весна.
Скоро ты у нас останешься. — Одна.
Разлетятся Брат и Сёстры — кто куда:
по соседству и в другие города.
Будем видеться мы с ними — иногда.
Ты — останешься со мною. — Навсегда.
Выздоравливай. И больше не болей.
Скоро-скоро снег совсем сойдёт с полей.
И начнётся настоящая весна.
И острее станет давняя вина.
Но и крепче будет — верная любовь.
Рюкзачок к отъезду в отпуск приготовь.
И отправимся с тобою мы туда,
где слезы прозрачней талая вода.
По-над лесом там две ёлочки растут.
Мы задержимся у них — на пять минут:
Я причину тебе вряд ли расскажу.
И у камешков тихонько посижу.
Там — под ними — глубоко запрятан страх.
Человек — не Бог. Не всё в его руках.
Но об этом знают Люди. А тебе —
не дано, Малыш, противиться Судьбе.
Выздоравливай, Дружочек, не болей,
Нам подарит жизнь немало светлых дней.
О конце не стану думать я пока.
Так весна твоя прозрачна и легка.
© Кира Черкавская, апрель 2009
суббота, 4 апреля 2009 г.
Производственное
Сколько же прекрасных книжек издается!
Сколько ж издается всякого говна!
И душа рыдает, и душа смеется!
Крыша улетает, текстами полна!
© Кира Черкавская, 2009, «Гелеос»
И душа рыдает, и душа смеется!
Крыша улетает, текстами полна!
© Кира Черкавская, 2009, «Гелеос»
пятница, 3 апреля 2009 г.
Ленке
Из окна твоего — небо.
Никогда не скажу: «Мне бы...»
Хотя дряни подлил бармен,
мне не нужно чужой — «кармы».
Хоть в окошке моём — крыши,
а в шкафу платяном — мыши,
Может, где-то — в иной жизни —
Будет солнечно. Ты — свистни,
если вдруг там меня встретишь
и узнаешь (на Том Свете,
иль на Этом — в другой коже.
Кто заранее знать может?)
Словом, если меня снова
повстречаешь, — одно слово
ты скажи (через все Стиксы
я услышу, пойму): «Трикси».
И пароль этот твой славный
мне позволит Судьбы давней
разбросать и собрать камни.
И увидеть, какой — главный.
Впрочем, всё и не так может
быть. И Бог с ним. Но мы, всё же, —
не какие-то там белки
в Колесе. Циферблат, стрелки —
не убийцы, раз слов тайной
мы владеем. В краю дальнем
будем снова с тобой — вместе.
Да, банально, что «мир тесен»,
но родных забывать — нам ли
и друзей — нам душой равных?
И сквозь Леты туман сизый
я отвечу тебе: «Лиза».
© Кира Черкавская, март — 2 апреля 2009
Никогда не скажу: «Мне бы...»
Хотя дряни подлил бармен,
мне не нужно чужой — «кармы».
Хоть в окошке моём — крыши,
а в шкафу платяном — мыши,
Может, где-то — в иной жизни —
Будет солнечно. Ты — свистни,
если вдруг там меня встретишь
и узнаешь (на Том Свете,
иль на Этом — в другой коже.
Кто заранее знать может?)
Словом, если меня снова
повстречаешь, — одно слово
ты скажи (через все Стиксы
я услышу, пойму): «Трикси».
И пароль этот твой славный
мне позволит Судьбы давней
разбросать и собрать камни.
И увидеть, какой — главный.
Впрочем, всё и не так может
быть. И Бог с ним. Но мы, всё же, —
не какие-то там белки
в Колесе. Циферблат, стрелки —
не убийцы, раз слов тайной
мы владеем. В краю дальнем
будем снова с тобой — вместе.
Да, банально, что «мир тесен»,
но родных забывать — нам ли
и друзей — нам душой равных?
И сквозь Леты туман сизый
я отвечу тебе: «Лиза».
© Кира Черкавская, март — 2 апреля 2009
четверг, 19 февраля 2009 г.
* * *
«Там, думал, и умру — от скуки, от испуга» И.Б.
От скуки. От тоски.
В предчувствии испуга.
От дружеской руки
(скорее тут — по-друга:
у них порой в чести —
убить — и не заметить).
От тяготы пути
в метель — с мечтой о лете.
От тщетной суеты.
От толчеи вокзальной.
От затхлой духоты
в квартире коммунальной.
От… Впрочем, и одной
достаточно причины.
Тот, кто еще живой,
умел менять личины.
Не приспособлюсь я —
никак. Судьбе спасибо,
Что мой тотем — змея.
Змея. Мимоза. Рыба.
© Кира Черкавская, 18 февраля 2009
От скуки. От тоски.
В предчувствии испуга.
От дружеской руки
(скорее тут — по-друга:
у них порой в чести —
убить — и не заметить).
От тяготы пути
в метель — с мечтой о лете.
От тщетной суеты.
От толчеи вокзальной.
От затхлой духоты
в квартире коммунальной.
От… Впрочем, и одной
достаточно причины.
Тот, кто еще живой,
умел менять личины.
Не приспособлюсь я —
никак. Судьбе спасибо,
Что мой тотем — змея.
Змея. Мимоза. Рыба.
© Кира Черкавская, 18 февраля 2009
вторник, 10 февраля 2009 г.
* * *
Лицо моё, лицо!
Не потерять тебя бы.
Я видел столько раз,
как превращалось в жабу
прелестное вполне
и милое созданье. —
Так проверяет нас
на вшивость мирозданье.
Зане его Творцом
мы созданы — вчерне.
© К.Ч., 9 — 10 февраля, 2009
Не потерять тебя бы.
Я видел столько раз,
как превращалось в жабу
прелестное вполне
и милое созданье. —
Так проверяет нас
на вшивость мирозданье.
Зане его Творцом
мы созданы — вчерне.
© К.Ч., 9 — 10 февраля, 2009
среда, 4 февраля 2009 г.
Встреча
Ты — моя муза лихая.
Зубодробителен — ритм.
Годы идут (не считаю):
с каждым — все меньше болит.
Кудри — седые! (о, Боже!))
Прежний — рассеянный — взгляд.
Да уж, — мы были моложе.
Лучше? Вот это — навряд.
© Кира Черкавская, 4 февраля 2009
Зубодробителен — ритм.
Годы идут (не считаю):
с каждым — все меньше болит.
Кудри — седые! (о, Боже!))
Прежний — рассеянный — взгляд.
Да уж, — мы были моложе.
Лучше? Вот это — навряд.
© Кира Черкавская, 4 февраля 2009
воскресенье, 1 февраля 2009 г.
Моему флорентийскому кувшину
And the crack in the tea-cup opens
A lane to the land of the dead
W.H.Auden
Так долго прожил с трещиной, что мне
казалось, что иного и не будет.
Теперь сухой твой остов на окне
Напоминает и тревожит... Будит...
Но не обнимет больше никогда
серебряную ложечку вода.
© Кира Черкавская, 1 февраля 2009
A lane to the land of the dead
W.H.Auden
Так долго прожил с трещиной, что мне
казалось, что иного и не будет.
Теперь сухой твой остов на окне
Напоминает и тревожит... Будит...
Но не обнимет больше никогда
серебряную ложечку вода.
© Кира Черкавская, 1 февраля 2009
пятница, 30 января 2009 г.
Двухтомник Дневников Мура
М.Ц.
Край крыши. Крюк. Иль Камы брег крутой...
Отказ. Побег. Прощай. И — Бог с тобой!
А отпрыск твой — пророчеств страшен плен —
вослед тебе: сквозь голод, холод, тлен.
Но смерти нет, для тех, кем жив язык:
читаю я — с конца — его Дневник.
Смешно и жутко. Кончен том второй.
Не верь. Не бойся. Первый — предо мной.
Отказ. Побег. Прощай. И — Бог с тобой!
А отпрыск твой — пророчеств страшен плен —
вослед тебе: сквозь голод, холод, тлен.
Но смерти нет, для тех, кем жив язык:
читаю я — с конца — его Дневник.
Смешно и жутко. Кончен том второй.
Не верь. Не бойся. Первый — предо мной.
© Кира Черкавская, 29 — 30 января, 2009
вторник, 27 января 2009 г.
* * *
Лихорадочно листаю.
Лихорадочно дышу:
Лихорадочно читаю.
Лихорадочно пишу.
Лихо! Радуешься? Рано.
Лихорадит не впервой.
— Хуже заживают раны,
и неладно с головой.
— Разве раньше было ладно?
— Было. — Было так и сяк.
Мир внутри — колюче-ватный.
Мир снаружи — кавардак.
Но покамест я летаю,
головой клонясь к листу.
Что сумею — то узнаю.
Что успею — то прочту.
— Об ином мечтать… — Мечтаю.
Льда хрустящею слюдой
таю. Таю. Таю. Таю.
Таю. Становлюсь водой.
© Кира Черкавская, янарь 2009
Лихорадочно дышу:
Лихорадочно читаю.
Лихорадочно пишу.
Лихо! Радуешься? Рано.
Лихорадит не впервой.
— Хуже заживают раны,
и неладно с головой.
— Разве раньше было ладно?
— Было. — Было так и сяк.
Мир внутри — колюче-ватный.
Мир снаружи — кавардак.
Но покамест я летаю,
головой клонясь к листу.
Что сумею — то узнаю.
Что успею — то прочту.
— Об ином мечтать… — Мечтаю.
Льда хрустящею слюдой
таю. Таю. Таю. Таю.
Таю. Становлюсь водой.
© Кира Черкавская, янарь 2009
понедельник, 29 декабря 2008 г.
Рождественское
В обиде тесноты
иду на глубину.
Подгнившие листы
я за собой тяну.
И буковок ряды,
прилипшие к листу,
под зеркалом воды
уходят в темноту.
С другой странички глас-
ных оторвался рой.
И утонувший глаз
их видит над волной.
Они летят, летят
над амальгамой вод,
похожи на утят,
что в тучах видел тот
венецианский дож —
неисцелимый. Иль
тот чех, что в снег и дождь
к затону приходил.
Следить за гладью вод
теперь иных черёд:
всегда найдётся тот,
кто пёрышко найдёт.
© КЧ, декабрь 2008
иду на глубину.
Подгнившие листы
я за собой тяну.
И буковок ряды,
прилипшие к листу,
под зеркалом воды
уходят в темноту.
С другой странички глас-
ных оторвался рой.
И утонувший глаз
их видит над волной.
Они летят, летят
над амальгамой вод,
похожи на утят,
что в тучах видел тот
венецианский дож —
неисцелимый. Иль
тот чех, что в снег и дождь
к затону приходил.
Следить за гладью вод
теперь иных черёд:
всегда найдётся тот,
кто пёрышко найдёт.
© КЧ, декабрь 2008
понедельник, 8 декабря 2008 г.
IN MEMORIAM
Если бы я была твоей собакой,
была твоей собакой — стильной умной таксой,
я бы, конечно, любила жрать какашки
и тухлые объедки подбирать.
Я в нору лезть нисколько б не хотела,
не очень-то хотела на выставки таскаться.
И обходя преграды и запреты,
в постель бы забиралась по ночам.
Короче, я была бы жуткой сукой,
упрямой хитрой сукой. Сердя тебя ужасно,
я на тебя бы смела огрызаться,
а на чужих рычала б только так.
Если бы я была твоей собакой,
была твоей собакой — нам бы пришлось непросто.
И не хочу я быть твоей собакой,
Довольно мне, что я — твоя жена.
5 — 7 декабря 2008
© Кира Черкавская
была твоей собакой — стильной умной таксой,
я бы, конечно, любила жрать какашки
и тухлые объедки подбирать.
Я в нору лезть нисколько б не хотела,
не очень-то хотела на выставки таскаться.
И обходя преграды и запреты,
в постель бы забиралась по ночам.
Короче, я была бы жуткой сукой,
упрямой хитрой сукой. Сердя тебя ужасно,
я на тебя бы смела огрызаться,
а на чужих рычала б только так.
Если бы я была твоей собакой,
была твоей собакой — нам бы пришлось непросто.
И не хочу я быть твоей собакой,
Довольно мне, что я — твоя жена.
5 — 7 декабря 2008
© Кира Черкавская
пятница, 28 ноября 2008 г.
* * *
(Иосифу Бродскому)
Я всё ещё не верю в пустоту.
Четверг прошёл. И пятница настала.
Двенадцать лет — ого! — как Вас не стало.
И дофига кто клонится к листу.
Средь них и я, признаться. Впрочем, Дантом
себя не ощущаю. Ну, уж нет!
Каким атлантом, квантом, фолиантом
или талантом залатать куплет?
Да ладно, бог с ним. Я же не об этом.
Тогда о чём? Ах, да, — о пустоте,
о времени, о языке поэта,
вещице, лужице, о снеге и воде.
Она мертва. И в этой строчке — боль.
Вода черна, и пахнет снег карболкой.
Там, где Вы нынче, очевидны соль
и смысл любви и смерти. Ну а толку?
Ноябрь, 2008
© Кира Черкавская
Я всё ещё не верю в пустоту.
Четверг прошёл. И пятница настала.
Двенадцать лет — ого! — как Вас не стало.
И дофига кто клонится к листу.
Средь них и я, признаться. Впрочем, Дантом
себя не ощущаю. Ну, уж нет!
Каким атлантом, квантом, фолиантом
или талантом залатать куплет?
Да ладно, бог с ним. Я же не об этом.
Тогда о чём? Ах, да, — о пустоте,
о времени, о языке поэта,
вещице, лужице, о снеге и воде.
Она мертва. И в этой строчке — боль.
Вода черна, и пахнет снег карболкой.
Там, где Вы нынче, очевидны соль
и смысл любви и смерти. Ну а толку?
Ноябрь, 2008
© Кира Черкавская
четверг, 20 ноября 2008 г.
ЛИМЕРИКИ (в остервенении от работы)
Саша Пушкин однажды на б але
Повстречал Гончарову Наталью.
И сказал ей: «Ого!
Ты отнюдь ничего!»
И детишек они настрогали.
Раз Есенин слоняясь без толку
С босоногою встретился тёлкой.
Она старше была
И Серёге дала.
Но жалела потом втихомолку.
Маяковский с прекрасною Лилей
Часто вёл себя как простофиля.
Лиля ж скромной была:
Лишь с двоими жила,
Хоть могла обслужить эскадрилью.
Достоевский пристрастьем к рулетке
Был обязан крестьянке-старлетке.
Ах, Полина! Она,
И нежна, и страшна,
Федю трахала редко, но метко
Надышавшись туманов с духами
Блок мечтал о прекрасной, блин, даме.
По соседству нашёл:
Вышло — нехорошо.
Словом, Любочке жизнь испоганил
Белый Блоку однажды за Любу
Навернул основательно в зубы.
Этот дикий скандал
Весь бомонд смаковал:
Дескать, фи, как нелепо и грубо
© Кира Черкавская,
2008, "Гелеос"
среда, 2 января 2008 г.
Осень
«Она жива еще сегодня, завтра нет»
Пушкин
Нам дарит осень кряду
Неделю светлых дней:
Отменная награда
За длинный шлейф дождей
И провожая лето,
Под солнцем — наконец! —
Блистает лес, одетый
В сомнительный баргец.
И бабочками листья
Кружат перед окном
Им, как собакам, свистнем
Запустим стайку в дом
Они начнут носиться
Над тёплою плитой
Расцветит наши лица
Их отблеск золотой
Их бешеная полька
Нам скрасит эти дни
Не вспоминать бы только,
Что мёртвые они
Сентябрь — декабрь, 2007
© Кира Черкавская, 2007
Пушкин
Нам дарит осень кряду
Неделю светлых дней:
Отменная награда
За длинный шлейф дождей
И провожая лето,
Под солнцем — наконец! —
Блистает лес, одетый
В сомнительный баргец.
И бабочками листья
Кружат перед окном
Им, как собакам, свистнем
Запустим стайку в дом
Они начнут носиться
Над тёплою плитой
Расцветит наши лица
Их отблеск золотой
Их бешеная полька
Нам скрасит эти дни
Не вспоминать бы только,
Что мёртвые они
Сентябрь — декабрь, 2007
© Кира Черкавская, 2007
воскресенье, 25 марта 2007 г.
Апрель
«Не кончается время тревог, но кончаются зимы»
Иосиф Бродский
Скоро снова апрель. Снег сошёл уже с нашей поляны
Солнце прямо над ней — нашей Африкой в центре Москвы
И мартышкам-собакам всё это не кажется странным
Они рады приветствовать время зелёной травы
Всех и было забот: убедиться, что камешек в ямке
ловко спрятанный осенью, в полной сохранности ждёт;
да проверить нору, где под ёлкой у края полянки
в темноте под корнями бесстрашная мышка живёт
Что им суть перемен в толчее на пиру Мнемозины
Что им время тревог, раз закончились вновь холода
Что им прежний апрель, что им прежние вёсны и зимы…
День рождения твой. Скоро. Скоро апрель. Как всегда
25 марта 2007
© Кира Черкавская, 2007
© Журнал «DACHSHUND. ЛЮДИ И ТАКСЫ», [1] Сентябрь 2007 / Autumn 2007
Иосиф Бродский
Скоро снова апрель. Снег сошёл уже с нашей поляны
Солнце прямо над ней — нашей Африкой в центре Москвы
И мартышкам-собакам всё это не кажется странным
Они рады приветствовать время зелёной травы
Всех и было забот: убедиться, что камешек в ямке
ловко спрятанный осенью, в полной сохранности ждёт;
да проверить нору, где под ёлкой у края полянки
в темноте под корнями бесстрашная мышка живёт
Что им суть перемен в толчее на пиру Мнемозины
Что им время тревог, раз закончились вновь холода
Что им прежний апрель, что им прежние вёсны и зимы…
День рождения твой. Скоро. Скоро апрель. Как всегда
25 марта 2007
© Кира Черкавская, 2007
© Журнал «DACHSHUND. ЛЮДИ И ТАКСЫ», [1] Сентябрь 2007 / Autumn 2007
суббота, 10 марта 2007 г.
День рожденья. Именины
Было время — собиралась
под забором умереть
Ничего, жива осталась —
Знать, судьба котлеты греть,
наряжаться в бриллианты,
жемчуг, шелк и кружева
Вволю пестовать таланты
примерять на шляпки банты
и изображать ваганта:
«Жизнь по-прежнему права»
Солнце светит по-другому,
Хоть покамест холода
Предвесенняя истома —
Повод вспомнить про года:
Как тянулись, как бежали,
Как тащились, как ползли,
Как неслись, как пролетали,
протекали, мчались, шли…
День рожденья, именины:
в сорок третий раз капель
А года всё мимо, мимо…
— Отчего же мимо? В цель.
Начало марта 2007
© Кира Черкавская
под забором умереть
Ничего, жива осталась —
Знать, судьба котлеты греть,
наряжаться в бриллианты,
жемчуг, шелк и кружева
Вволю пестовать таланты
примерять на шляпки банты
и изображать ваганта:
«Жизнь по-прежнему права»
Солнце светит по-другому,
Хоть покамест холода
Предвесенняя истома —
Повод вспомнить про года:
Как тянулись, как бежали,
Как тащились, как ползли,
Как неслись, как пролетали,
протекали, мчались, шли…
День рожденья, именины:
в сорок третий раз капель
А года всё мимо, мимо…
— Отчего же мимо? В цель.
Начало марта 2007
© Кира Черкавская
вторник, 5 декабря 2006 г.
Мы придём
Приходи домой погреться
Не беда, что холода
Твоё место в моём сердце
не остынет никогда
Твоё место в доме нашем
(Halloween здесь круглый год)
ждёт тебя. Ему не страшен
перемен круговорот
Приходи в любом обличьи:
тенью сумеречной, сном,
приходи под щебет птичий
летним утром, зимним днём.
Приходи проведать здешний
мир. И нас. Мы любим, ждём.
И когда-нибудь, конечно,
сами мы — к тебе — придём.
© Кира Черкавская
5 декабря, 2006
Не беда, что холода
Твоё место в моём сердце
не остынет никогда
Твоё место в доме нашем
(Halloween здесь круглый год)
ждёт тебя. Ему не страшен
перемен круговорот
Приходи в любом обличьи:
тенью сумеречной, сном,
приходи под щебет птичий
летним утром, зимним днём.
Приходи проведать здешний
мир. И нас. Мы любим, ждём.
И когда-нибудь, конечно,
сами мы — к тебе — придём.
© Кира Черкавская
5 декабря, 2006
суббота, 2 декабря 2006 г.
Чёрная Вода
Ты приснишься на рассвете:
не утешишь, не простишь,
на вопросы не ответишь,
ничего не объяснишь
За окном пейзаж невзрачный
обещает холода
Неподвижна, непрозрачна
горя черная вода
© Кира Черкавская
25 ноября — 2 декабря, 2006
не утешишь, не простишь,
на вопросы не ответишь,
ничего не объяснишь
За окном пейзаж невзрачный
обещает холода
Неподвижна, непрозрачна
горя черная вода
© Кира Черкавская
25 ноября — 2 декабря, 2006
понедельник, 6 ноября 2006 г.
Наступает зима
Наступает зима. По ночам на асфальте не тает
Мрамор пятнышек снежных, и серое утро пестро.
Лист пожухлый последний над тихим двором пролетает,
Как потерянный осенью Шут из колоды Таро.
Наступает зима. И рука календарик листает
От начала к концу, и обратно, и снова сюда,
Где на всё, что случилось, зачем-то зима наступает.
И на то, чего больше не будет уже никогда,
наступает зима. В изменившемся парка пространстве
Все привычные звуки теперь по-другому слышны.
Но бубенчик звенит с прежней нежностью и постоянством
На ошейнике маленькой таксы среди тишины.
© Кира Черкавская
Октябрь — 6 ноября 2006.
© Журнал «DACHSHUND. ЛЮДИ И ТАКСЫ», [1] Сентябрь 2007 / Autumn 2007
Мрамор пятнышек снежных, и серое утро пестро.
Лист пожухлый последний над тихим двором пролетает,
Как потерянный осенью Шут из колоды Таро.
Наступает зима. И рука календарик листает
От начала к концу, и обратно, и снова сюда,
Где на всё, что случилось, зачем-то зима наступает.
И на то, чего больше не будет уже никогда,
наступает зима. В изменившемся парка пространстве
Все привычные звуки теперь по-другому слышны.
Но бубенчик звенит с прежней нежностью и постоянством
На ошейнике маленькой таксы среди тишины.
© Кира Черкавская
Октябрь — 6 ноября 2006.
© Журнал «DACHSHUND. ЛЮДИ И ТАКСЫ», [1] Сентябрь 2007 / Autumn 2007
понедельник, 20 марта 2006 г.
Стансы
Таксятники! Коллеги!
Мы пережили зиму!
Волшебные погоды
об этом так и шепчут,
«народные приметы»
об этом голосят.
Весна пришла!
И таксы
мгновенно обалдели
от буйных ароматов
тухлятины, лежавшей
под снегом с ноября.
И всё вокруг сияет
и счастье обещает,
и всё плывёт, и тает,
и красками играет…
И всё — в дерьме собачьем
и в метках кобелей.
А также — сучек течных,
желающих романов,
на жопу приключений,
подарков, путешествий,
романтики и секса,
свиданий и цветов!
И хочется в кофейне
сидеть (а не работать). —
Сквозь вымытые стёкла
смотреть, как «пешеходы
по лужам неуклюже»…
Эээ… Скачут, — не «бегут».
И автомобилисты,
забившие на мойку,
в заляпанных машинах
по направленью к Центру
(а, может быть, и «к Сванну»)
по Пятницкой ползут.
И хочется за кофе
чудесных понастроить
невероятных планов
на будущее лето,
ничуть не сомневаясь,
что сбудутся они.
И хочется чулочки
надеть взамен колготок,
а с ними — кружевное,
французское… Нет, лучше
с шитьём английским… Впрочем,
Об этом — тет-а-тет…
А кружево, однако, —
«главнейший тренд сезона»,
а белый цвет — ведущий
в коллекциях последних.
И это вдохновляет
на новые свершенья.
Короче, стоит срочно
весенне-летних,
в рюшах, легчайших
и прозрачных
одёжек накупить…
И нужно непременно
скачать на флэшку «POGUES»,
чтоб Shane MacGowan в уши
сипел про грязный город,
про «Грязный Старый Город»,
где встретил он любовь.
18—19 марта 2006
© Кира Черкавская
Мы пережили зиму!
Волшебные погоды
об этом так и шепчут,
«народные приметы»
об этом голосят.
Весна пришла!
И таксы
мгновенно обалдели
от буйных ароматов
тухлятины, лежавшей
под снегом с ноября.
И всё вокруг сияет
и счастье обещает,
и всё плывёт, и тает,
и красками играет…
И всё — в дерьме собачьем
и в метках кобелей.
А также — сучек течных,
желающих романов,
на жопу приключений,
подарков, путешествий,
романтики и секса,
свиданий и цветов!
И хочется в кофейне
сидеть (а не работать). —
Сквозь вымытые стёкла
смотреть, как «пешеходы
по лужам неуклюже»…
Эээ… Скачут, — не «бегут».
И автомобилисты,
забившие на мойку,
в заляпанных машинах
по направленью к Центру
(а, может быть, и «к Сванну»)
по Пятницкой ползут.
И хочется за кофе
чудесных понастроить
невероятных планов
на будущее лето,
ничуть не сомневаясь,
что сбудутся они.
И хочется чулочки
надеть взамен колготок,
а с ними — кружевное,
французское… Нет, лучше
с шитьём английским… Впрочем,
Об этом — тет-а-тет…
А кружево, однако, —
«главнейший тренд сезона»,
а белый цвет — ведущий
в коллекциях последних.
И это вдохновляет
на новые свершенья.
Короче, стоит срочно
весенне-летних,
в рюшах, легчайших
и прозрачных
одёжек накупить…
И нужно непременно
скачать на флэшку «POGUES»,
чтоб Shane MacGowan в уши
сипел про грязный город,
про «Грязный Старый Город»,
где встретил он любовь.
18—19 марта 2006
© Кира Черкавская
понедельник, 10 октября 2005 г.
Doctor L. I: Про Болезнь Собаки и Ветеринарного Врача
Это просто война. Ты в ней просто заложник. — Солдатик.
Нужно выстоять просто. Надо просто дожить до утра.
Командир налету обветшавшее знамя подхватит:
«Без команды не падать! Нам сдаваться ещё не пора».
Мы поверим ему. По-собачьи ему доверяя,
слепо верим в победу. Нам просто иначе — никак.
И впервые не думая, мы ничего не теряем, —
поверяя приказами каждый свой крошечный шаг.
Он подарит тебе день рожденья второй. Отвоюет
твоё право на жизнь. И подарит тебя мне опять.
В мирных буднях о том, кто судьбу тебе дарит вторую,
мой спасённый солдатик, не следует нам забывать.
09.09.2005
© Кира Черкавская
© Журнал «DACHSHUND. ЛЮДИ И ТАКСЫ», [1] Сентябрь 2007 / Autumn 2007
Нужно выстоять просто. Надо просто дожить до утра.
Командир налету обветшавшее знамя подхватит:
«Без команды не падать! Нам сдаваться ещё не пора».
Мы поверим ему. По-собачьи ему доверяя,
слепо верим в победу. Нам просто иначе — никак.
И впервые не думая, мы ничего не теряем, —
поверяя приказами каждый свой крошечный шаг.
Он подарит тебе день рожденья второй. Отвоюет
твоё право на жизнь. И подарит тебя мне опять.
В мирных буднях о том, кто судьбу тебе дарит вторую,
мой спасённый солдатик, не следует нам забывать.
09.09.2005
© Кира Черкавская
© Журнал «DACHSHUND. ЛЮДИ И ТАКСЫ», [1] Сентябрь 2007 / Autumn 2007
воскресенье, 9 октября 2005 г.
Doctor L. II: Осень
Как сохранить, не забыть эту осень?
Память, как мало ты можешь! Как мало.
Как сделать так, чтоб я не расплескала,
Не растеряла… А после — не стала,
Тихою сапой снимая вопросы,
Что-то домысливать. Время уносит
Всё. — Оставляя провалы и тайны.
Памяти четырёхмерные файлы
Так ненадёжны (Ах, Пруста печенье!:-)
Просто хочу, чтоб со мною осталось
всё, что той осенью с нами случалось. —
Каждая самая малая малость…
Запах желанья и вкус наслажденья
© Кира Черкавская
06.10.2005
Память, как мало ты можешь! Как мало.
Как сделать так, чтоб я не расплескала,
Не растеряла… А после — не стала,
Тихою сапой снимая вопросы,
Что-то домысливать. Время уносит
Всё. — Оставляя провалы и тайны.
Памяти четырёхмерные файлы
Так ненадёжны (Ах, Пруста печенье!:-)
Просто хочу, чтоб со мною осталось
всё, что той осенью с нами случалось. —
Каждая самая малая малость…
Запах желанья и вкус наслажденья
© Кира Черкавская
06.10.2005
суббота, 8 октября 2005 г.
Doctor L. III: Тридцать девятый трамвай
Поверить не могу, что вновь пишу,
как дышится, — без всякого напряга
И доверяю жизнь карандашу,
и всё равно, какая есть бумага —
Трамвайный мне талончик подойдёт,
где втиснется созвучий вереница —
Стишок рождается, пока трамвай ползёт
на Юго-Запад чокнутой столицы.
Мне не мешают гул и толкотня, —
свою бы не проехать остановку.
Волшебный Доктор вылечил меня.
Как? — Не скажу. Но очень… Очень ловко
08.10.2005
© Кира Черкавская
как дышится, — без всякого напряга
И доверяю жизнь карандашу,
и всё равно, какая есть бумага —
Трамвайный мне талончик подойдёт,
где втиснется созвучий вереница —
Стишок рождается, пока трамвай ползёт
на Юго-Запад чокнутой столицы.
Мне не мешают гул и толкотня, —
свою бы не проехать остановку.
Волшебный Доктор вылечил меня.
Как? — Не скажу. Но очень… Очень ловко
08.10.2005
© Кира Черкавская
пятница, 7 октября 2005 г.
Doctor L. IV: «Перенос»
Влюбиться во врача — не штука
Любой, кто в венскую науку
хотя б однажды сунул нос,
надменно скажет: «Перенос!»
Допустим, перенос. — И что же?
Раз на влюблённость так похоже
И я стиховины строчу
Ветеринарному врачу
16.09.2005
© Кира Черкавская
Любой, кто в венскую науку
хотя б однажды сунул нос,
надменно скажет: «Перенос!»
Допустим, перенос. — И что же?
Раз на влюблённость так похоже
И я стиховины строчу
Ветеринарному врачу
16.09.2005
© Кира Черкавская
четверг, 18 ноября 2004 г.
Лизе
Знаешь ли ты, моя радость, что скоро зима?
Знаешь? — Есть осень у лета, у света есть тьма…
Знаешь ли ты, — за банальностью прячется факт —
голый и грубый, галдящий не в лад и не в такт.
Знаешь ли ты, сколько раз мы встречали весну?
Знаешь ли ты заскорузлую мудрость одну:
может и есть там, за радугой, рай золотой, —
Но проверять торопиться не стоит. Постой…
Осень кончается. Скоро — зимы круговерть
Знаешь ли ты, что за жизнью последует смерть?
© Кира Черкавская
13—18 ноября, 2004
Знаешь? — Есть осень у лета, у света есть тьма…
Знаешь ли ты, — за банальностью прячется факт —
голый и грубый, галдящий не в лад и не в такт.
Знаешь ли ты, сколько раз мы встречали весну?
Знаешь ли ты заскорузлую мудрость одну:
может и есть там, за радугой, рай золотой, —
Но проверять торопиться не стоит. Постой…
Осень кончается. Скоро — зимы круговерть
Знаешь ли ты, что за жизнью последует смерть?
© Кира Черкавская
13—18 ноября, 2004
воскресенье, 10 октября 2004 г.
Remarque
Книжка из детства: дымок папиросы,
нежно контральто лелеет мотив…
Сердце сжимали сомненья, вопросы
И отпустили, любви уступив
Только остался наивный по-детски
тот — без ответа и смысла — вопрос
Чуть хрипловатый — из книжки немецкой —
голос его нам с тобою принёс
Что нам с тобою вопросы и тайны! —
Звезды сложились и карты легли
правильно. Это отнюдь не случайно
Но «Как же мы жить друг без друга могли?»
© Кира Черкавская
07.10—10.10.2004
нежно контральто лелеет мотив…
Сердце сжимали сомненья, вопросы
И отпустили, любви уступив
Только остался наивный по-детски
тот — без ответа и смысла — вопрос
Чуть хрипловатый — из книжки немецкой —
голос его нам с тобою принёс
Что нам с тобою вопросы и тайны! —
Звезды сложились и карты легли
правильно. Это отнюдь не случайно
Но «Как же мы жить друг без друга могли?»
© Кира Черкавская
07.10—10.10.2004
четверг, 30 сентября 2004 г.
Нескладушка-Ода Немецкому Народу
Есть у каждого народа
достиженья. Есть такие
и явления, и вещи,
имена которых — символ
той страны, — откуда родом.
Франция — сыры и вина,
импрессионизм и башня,
ненавистная французам…
А Италия — спагетти,
Чехия — напиток пенный,
Чай — Китай. Россия — спутник,
перестройка и матрёшка….
Этот список можно долго
продолжать. Но суть не в этом.
Пафос этих нескладушек
в том, что у страны тевтонских
рыцарей, собора в Кёльне,
Рейнского, колбас баварских…
Символ есть такой, что право —
«Посильней чем «Фауст» Гёте».
Что за символ это? — ТАКСА!
Друг, охотник и охранник…
«Три во одном»? — Гораздо больше.
Ум и храбрость — не по росту
велики. Мудрец! Добытчик!
Утешитель — в горе. В счастье —
Компаньон. В лесу, и в поле,
на диване или в ринге —
Всюду к месту это чудо
расчудесное. А места
очень мало занимает.
Да и ест совсем немного. —
Этим тоже отличился
ум рачительный немецкий, —
склонный к широте на малой
территории, он создал
Разновидностей немало. —
Девять штук в одной породе! —
По размеру и по шерсти —
выбирай, кто сердцу ближе —
Длинношёрстный Карлик, Гладкий
Кролик, или Жёстик —
хошь — стандарт, а хочешь — миник.
Каждый из девятки — такса!
И окрасов тоже много:
Одноцветные, с подпалом,
Пёстрый-мраморный… И шёрстка
аккуратненько линяет. —
Нет такого, чтобы в шерсти
были все ковры и кресла.
Обучаема, послушна
и нежна — коль с уваженьем
будет к Таксе относиться
Осчастливленный Хозяин.
Темпераментна, игрива,
но совсем не надоеда.
Своего добьется, — если
посчитает, что сумеет.
«Ни злобна, ни агрессивна», —
Так в стандарте. Так и в жизни
при умелом разведеньи.
А уж как она красива!
Эти позы! И осанка!
Эта лёгкая походка,
Шкурки блеск и глаз сиянье!..
Словом, такса — это ТАКСА!
В ней — национальный гений,
В ней — нордический характер
пресловуто аккуратных
и хозяйственных арийцев!
Слава им за это! Слава!
И почёт! И уваженье!
Ну а Вагнера и Гёте
Мы, конечно, тоже любим ;-)
Сентябрь 2004
© Кира Черкавская
достиженья. Есть такие
и явления, и вещи,
имена которых — символ
той страны, — откуда родом.
Франция — сыры и вина,
импрессионизм и башня,
ненавистная французам…
А Италия — спагетти,
Чехия — напиток пенный,
Чай — Китай. Россия — спутник,
перестройка и матрёшка….
Этот список можно долго
продолжать. Но суть не в этом.
Пафос этих нескладушек
в том, что у страны тевтонских
рыцарей, собора в Кёльне,
Рейнского, колбас баварских…
Символ есть такой, что право —
«Посильней чем «Фауст» Гёте».
Что за символ это? — ТАКСА!
Друг, охотник и охранник…
«Три во одном»? — Гораздо больше.
Ум и храбрость — не по росту
велики. Мудрец! Добытчик!
Утешитель — в горе. В счастье —
Компаньон. В лесу, и в поле,
на диване или в ринге —
Всюду к месту это чудо
расчудесное. А места
очень мало занимает.
Да и ест совсем немного. —
Этим тоже отличился
ум рачительный немецкий, —
склонный к широте на малой
территории, он создал
Разновидностей немало. —
Девять штук в одной породе! —
По размеру и по шерсти —
выбирай, кто сердцу ближе —
Длинношёрстный Карлик, Гладкий
Кролик, или Жёстик —
хошь — стандарт, а хочешь — миник.
Каждый из девятки — такса!
И окрасов тоже много:
Одноцветные, с подпалом,
Пёстрый-мраморный… И шёрстка
аккуратненько линяет. —
Нет такого, чтобы в шерсти
были все ковры и кресла.
Обучаема, послушна
и нежна — коль с уваженьем
будет к Таксе относиться
Осчастливленный Хозяин.
Темпераментна, игрива,
но совсем не надоеда.
Своего добьется, — если
посчитает, что сумеет.
«Ни злобна, ни агрессивна», —
Так в стандарте. Так и в жизни
при умелом разведеньи.
А уж как она красива!
Эти позы! И осанка!
Эта лёгкая походка,
Шкурки блеск и глаз сиянье!..
Словом, такса — это ТАКСА!
В ней — национальный гений,
В ней — нордический характер
пресловуто аккуратных
и хозяйственных арийцев!
Слава им за это! Слава!
И почёт! И уваженье!
Ну а Вагнера и Гёте
Мы, конечно, тоже любим ;-)
Сентябрь 2004
© Кира Черкавская
понедельник, 9 февраля 2004 г.
Лизе (Лирические длинноты)
«Ой-ой-ой-ой какие…..Бархатные тряпочки!»
Девушка Наташа
Только кончиками пальцев ты узнаешь что такое
этот бархат — самый тёплый под ласкающей рукою
Императорских виссонов эти тряпочки дороже
И не вдруг на ум приходит, что сравниться с ними может —
Крылья бабочки из книги энтомолога-поэта
Иль испод нежнейший листьев тополя в начале лета
Истончившаяся замша бальной дедовской перчатки
Иль хранитель тайн атласный — переплёт альбома гладкий
Иль пушистые комочки трогательных вербных почек
Мамин шик послевоенный — фильдеперсовый чулочек
Как прабабушки закладки из тончайшего муара,
что от времени и света скрылись в фолиантах старых…
Как на бабушкином платье креп-жоржетовые рюши…
Нет! Не стоят все сравненья мира вас — таксячьи уши :-)
09.02.2004
© Кира Черкавская
© Журнал «DACHSHUND. ЛЮДИ И ТАКСЫ», [1] Сентябрь 2007 / Autumn 2007
Девушка Наташа
Только кончиками пальцев ты узнаешь что такое
этот бархат — самый тёплый под ласкающей рукою
Императорских виссонов эти тряпочки дороже
И не вдруг на ум приходит, что сравниться с ними может —
Крылья бабочки из книги энтомолога-поэта
Иль испод нежнейший листьев тополя в начале лета
Истончившаяся замша бальной дедовской перчатки
Иль хранитель тайн атласный — переплёт альбома гладкий
Иль пушистые комочки трогательных вербных почек
Мамин шик послевоенный — фильдеперсовый чулочек
Как прабабушки закладки из тончайшего муара,
что от времени и света скрылись в фолиантах старых…
Как на бабушкином платье креп-жоржетовые рюши…
Нет! Не стоят все сравненья мира вас — таксячьи уши :-)
09.02.2004
© Кира Черкавская
© Журнал «DACHSHUND. ЛЮДИ И ТАКСЫ», [1] Сентябрь 2007 / Autumn 2007
среда, 21 января 2004 г.
Никушино приданое
(Щенячий стишок. Вольный перевод с французского, где седьмая строфа является полнейшей таксоотсебятиной:-)
Среди всех щенков на свете
Выберешь — МЕНЯ!
Друг за друга мы в ответе
С нынешнего дня.
Дома лужицу оставил? —
Скажешь мне: «Шалишь!»
Я пока не знаю правил,
Я еще малыш.
Не сердись. Вмиг из щенули
(Детство — краткий сон)
Вырасту большим. Чистюлей
И послушным псом.
У тебя прошу немножко
Для себя совсем. —
Каплю ласки, корма ложку, —
Много я не съем.
С тельцем маленьким щенячьим
Вырастет к тебе
Нежность, преданность собачья.
И любой судьбе
Покорюсь с тобою рядом.
Ты — Хозяин мой.
Ты — мой свет, моя награда,
Бог мой и герой.
Я — твоим ребенком стану,
Другом и рабом.
Днем и ночью не устану
Сторожить наш дом.
На охоту? В поле? В норы? —
Только пожелай!
Сможешь мной гордиться скоро. —
Я свой звонкий лай
И бесстрашие, и хватку
С молоком всосал.
Снится мне — мечтою сладкой —
Рыжая лиса.
С мамой, с братьями прощаюсь.
Свой недлинный век
Навсегда тебе вручаю. —
Ты — мой Человек.
За тебя, коль доведется,
Жизнь свою сложу.
Только…. Просьба остается…
Я ее скажу
Тихо-тихо, ведь за нею —
Холод, морок, страх.
Ты услышишь, я надеюсь, —
Всё в твоих руках:
Нам идти одной дорогой
С нынешнего дня,
Умоляю, ради Бога,
Не бросай меня.
21 января 2004
© Кира Черкавская, перевод
© Журнал «DACHSHUND. ЛЮДИ И ТАКСЫ», [1] Сентябрь 2007 / Autumn 2007
Оригинал:
Quand je naîtrai, tu me choisiras,
Et pour la vie, tu me garderas,
Et si parfois dans ta maison je m'oublie
Pardonne moi je suis encore petit
Tu verras quand je grandirai
Propre, très sage deviendrai,
Je ne te demanderai presque rien
Une caresse et un peu de pain,
En échange de tout cela je veillerai sur tes biens
Et ne laisserai personne importuner tous les tiens.
Mon amour et ma fidélité grandiront pour toi
Tu seras mon univers, mon avenir et ma joie
Tu seras mon seigneur et mon maître
Ton esclave et ton enfant je veux être
Sans hésiter je te donnerai ma vie.
Mais, s'il te plait, je t'en supplie
Ne m'abandonne pas,
Ne m'abandonne pas...
© Colombier
Среди всех щенков на свете
Выберешь — МЕНЯ!
Друг за друга мы в ответе
С нынешнего дня.
Дома лужицу оставил? —
Скажешь мне: «Шалишь!»
Я пока не знаю правил,
Я еще малыш.
Не сердись. Вмиг из щенули
(Детство — краткий сон)
Вырасту большим. Чистюлей
И послушным псом.
У тебя прошу немножко
Для себя совсем. —
Каплю ласки, корма ложку, —
Много я не съем.
С тельцем маленьким щенячьим
Вырастет к тебе
Нежность, преданность собачья.
И любой судьбе
Покорюсь с тобою рядом.
Ты — Хозяин мой.
Ты — мой свет, моя награда,
Бог мой и герой.
Я — твоим ребенком стану,
Другом и рабом.
Днем и ночью не устану
Сторожить наш дом.
На охоту? В поле? В норы? —
Только пожелай!
Сможешь мной гордиться скоро. —
Я свой звонкий лай
И бесстрашие, и хватку
С молоком всосал.
Снится мне — мечтою сладкой —
Рыжая лиса.
С мамой, с братьями прощаюсь.
Свой недлинный век
Навсегда тебе вручаю. —
Ты — мой Человек.
За тебя, коль доведется,
Жизнь свою сложу.
Только…. Просьба остается…
Я ее скажу
Тихо-тихо, ведь за нею —
Холод, морок, страх.
Ты услышишь, я надеюсь, —
Всё в твоих руках:
Нам идти одной дорогой
С нынешнего дня,
Умоляю, ради Бога,
Не бросай меня.
21 января 2004
© Кира Черкавская, перевод
© Журнал «DACHSHUND. ЛЮДИ И ТАКСЫ», [1] Сентябрь 2007 / Autumn 2007
Оригинал:
Quand je naîtrai, tu me choisiras,
Et pour la vie, tu me garderas,
Et si parfois dans ta maison je m'oublie
Pardonne moi je suis encore petit
Tu verras quand je grandirai
Propre, très sage deviendrai,
Je ne te demanderai presque rien
Une caresse et un peu de pain,
En échange de tout cela je veillerai sur tes biens
Et ne laisserai personne importuner tous les tiens.
Mon amour et ma fidélité grandiront pour toi
Tu seras mon univers, mon avenir et ma joie
Tu seras mon seigneur et mon maître
Ton esclave et ton enfant je veux être
Sans hésiter je te donnerai ma vie.
Mais, s'il te plait, je t'en supplie
Ne m'abandonne pas,
Ne m'abandonne pas...
© Colombier
среда, 31 декабря 2003 г.
* * *
«Но и во сне о нём же сердце билось» Михаил Кузмин
Наступило послеПасхи.
И с лица земли дождём
Все серебряные краски
Смыло. Снова мы — вдвоём.
Это сон во сне люсидном,
Сохранившем боль разлук.
Это явь, где время, видно,
Согласилось на досуг.
Смысла шелестеть словами
«Ни за что» и «никогда»
Нет. Смотри, зажглась над нами
Безымянная Звезда.
© Кира Черкавская, 2003.
Наступило послеПасхи.
И с лица земли дождём
Все серебряные краски
Смыло. Снова мы — вдвоём.
Это сон во сне люсидном,
Сохранившем боль разлук.
Это явь, где время, видно,
Согласилось на досуг.
Смысла шелестеть словами
«Ни за что» и «никогда»
Нет. Смотри, зажглась над нами
Безымянная Звезда.
© Кира Черкавская, 2003.
* * *
Да, верно: Нам не_много надо:
Две чашки кофе, шоколада
Горячего две чашки и
Чтоб рядом – никого. Легки
Слова, и ткань речений
Прозрачна. Времени теченье
Восстановилось. Посмотри —
Три Мойры. Парки. Те же три
Святые дочери Софии
Нам улыбаются. Впервые.
Нас отпускают в новый путь
От жизни прошлой... что-нибудь :-)
© Кира Черкавская
Две чашки кофе, шоколада
Горячего две чашки и
Чтоб рядом – никого. Легки
Слова, и ткань речений
Прозрачна. Времени теченье
Восстановилось. Посмотри —
Три Мойры. Парки. Те же три
Святые дочери Софии
Нам улыбаются. Впервые.
Нас отпускают в новый путь
От жизни прошлой... что-нибудь :-)
© Кира Черкавская
* * *
В четверть неба был красным закат
В четверть – жёлто-яичным
Наконец растворился разлад
В пейзаже безличном
В полукруге вечерней зари
Вновь обретшие ритм, мы
Лишь вдвоём мирозданья внутри:
Его смысл. Его рифма.
© Кира Черкавская
В четверть – жёлто-яичным
Наконец растворился разлад
В пейзаже безличном
В полукруге вечерней зари
Вновь обретшие ритм, мы
Лишь вдвоём мирозданья внутри:
Его смысл. Его рифма.
© Кира Черкавская
вторник, 30 декабря 2003 г.
* * *
Какое, к чёрту, вдохновенье,
Когда под толщею — глубоко —
Вдохнуть пытаешься, но рвенье
Вода преследует жестоко
И прорывается гортанью,
Переполняя лёгких соты:
Неосторожным — в назиданье,
А непокорным — без отчёта.
Толчок. Ещё толчок. Но ритмом
Ты не владеешь: он — тобою.
И влагой каждый нерв пропитан…
Вот это вот — зовут любовью?!
И в воздухе — как под водою.
И голос глохнет, глохнет, глохнет:
С тобою. Рядом. Быть. С тобою.
И мыслей нет других. И слов — нет.
© Кира Черкавская, 2003
Когда под толщею — глубоко —
Вдохнуть пытаешься, но рвенье
Вода преследует жестоко
И прорывается гортанью,
Переполняя лёгких соты:
Неосторожным — в назиданье,
А непокорным — без отчёта.
Толчок. Ещё толчок. Но ритмом
Ты не владеешь: он — тобою.
И влагой каждый нерв пропитан…
Вот это вот — зовут любовью?!
И в воздухе — как под водою.
И голос глохнет, глохнет, глохнет:
С тобою. Рядом. Быть. С тобою.
И мыслей нет других. И слов — нет.
© Кира Черкавская, 2003
* * *
Слишком ярок был день. Слишком рядом — плечо.
Слишком капли речные на нём
быстро высохли. И — горячо! горячо! —
слишком сильно остаться вдвоём
захотелось среди толчеи, суеты.
Среди ближних — своих и чужих.
Слишком тесно в пространстве и времени. «Ты»
режет слух. И удары под дых —
расставанья и встречи у всех на виду.
И везде — коммунальный развал.
Дышат в спину друзья и имеют в виду
кто-кому-почему-что сказал.
Слишком много вотще обещаний дано.
Слишком яростна тихая нежность.
Слишком быстро допито густое вино.
Слишком краткий роман. Центробежный.
© Кира Черкавская, 2003
Слишком капли речные на нём
быстро высохли. И — горячо! горячо! —
слишком сильно остаться вдвоём
захотелось среди толчеи, суеты.
Среди ближних — своих и чужих.
Слишком тесно в пространстве и времени. «Ты»
режет слух. И удары под дых —
расставанья и встречи у всех на виду.
И везде — коммунальный развал.
Дышат в спину друзья и имеют в виду
кто-кому-почему-что сказал.
Слишком много вотще обещаний дано.
Слишком яростна тихая нежность.
Слишком быстро допито густое вино.
Слишком краткий роман. Центробежный.
© Кира Черкавская, 2003
* * *
Поедешь? Поедешь. Поедешь со мной?
В другой раз — со мной и с моею женой.
А третий — со мной и с подругой жены…
Сквозь ночь, и метель, и тоску, через сны,
Чрез лепет горячий и сумрачный бред…
Поедешь? Поедешь. Останешься? Нет.
© Кира Черкавская, 2003
В другой раз — со мной и с моею женой.
А третий — со мной и с подругой жены…
Сквозь ночь, и метель, и тоску, через сны,
Чрез лепет горячий и сумрачный бред…
Поедешь? Поедешь. Останешься? Нет.
© Кира Черкавская, 2003
среда, 30 июня 1999 г.
Чужой. (Посетитель музеев)
«Сразу заприметив мужской портрет между двумя гнусными пейзажами (с коровами и настроением), я подошел ближе и был несколько потрясен…
— Кто эта старая обезьяна? — спросил относительно портрета некто в полосатом тельнике, а так как дед моего приятеля был изображен с сигарой в руке, другой балагур вынул папиросу и собирался у портрета прикурить»
В. Набоков. «Посещение музея».
«Порой представляется, что творцы, в отличие от ремесленников, производящих свою продукцию для условных всех, творят исключительно для своих». Желающих развивать эту тему всегда находится предостаточно. Иные не могут остановиться, исследуя взаимоотношения культур, элитарной и массовой. Кто-то решительно не понимает, почему другой, не отрываясь, смотрит «кино не для всех». А меня все не оставляет рефлексия бывшего музейного работника, переквалифицировавшегося в журналисты. Среди прочего меня продолжает занимать вопрос : кто же они, посетители музеев и галерей?
Посетитель в музее — всегда чужой. «Она что, не понимает, что даже через тапочки царапает своими шпильками драгоценный паркет?»; «И чего пришли в такую жару (холод, дождь), не дали мне спокойно докурить (договорить с коллегой, дописать доклад)?»… Причины отчуждения могут быть, впрочем, и более высокими. «Он, может, и купит мою картину, но разве он может понять (оценить, проникнуться)… А у этого просто на физиономии написано, что пришел по какой-то тайной причине, а самого, как того набоковского героя, «от всяческих достопримечательностей… тошнит»».
Сразу оговорюсь, что те, кто ходит на вернисажи и презентации, нас здесь не занимают: классификация этого пестрого, но, в общем, понятного сообщества — предмет отдельных размышлений. Речь не о них. Анекдот в его историческом смысле — предлагаемый жанр. А уж о чем та или иная история — каждый волен решать сам.
…Дело было, когда ваша покорная слуга еще была хранителем экспозиции Музея-квартиры Пушкина на Арбате и без прежнего воодушевления несла небольшую, но ощутимую «экскурсионную нагрузку», положенную научному сотруднику. В «главном здании» музея на Кропоткинской (ныне Пречистенка) случилась выставка художника-копииста, много лет сотрудничавшего с музеем. Я выдала для нее многочисленные его работы, висевшие в экспозиции, а взамен получила оригиналы, хранившиеся в фондах. Держа в руках те и другие, я поняла, почему копиист (действительно очень достойный) был категорически против обычного, казалось бы, предложения: развесить его копии рядом с подлинными соколовскими или брюлловскими акварелями. Но речь не об этом. Среди прочих был заменен и портрет Прасковьи (Пашеньки) Вяземской, дочери П.А. и В.Ф. Вяземских работы Бруни.
И вот в один из дней меня попросили сопроводить так называемого «одиночного посетителя». Хотя в музее было тогда только экскурсионное обслуживание, иногда делались исключения. Дама попалась интеллигентная, дурацкими вопросами не докучала, кто такой Пушкин знала и, как большинство, интересовалась в основном мебелью, паркетом и портретами. Проходя по анфиладе комнат, мы вошли в зал, где прямо напротив двери висел портрет Пашеньки. Дама остановилась (так и хочется написать, как вкопанная), на лице ее изобразилось необычайное волнение, и, показывая на портрет, она провозгласила: «ТБЦ!» — «Что, простите?» — переспросила я. «У этой девушки туберкулез. Видимо, в последней стадии». — «Это Прасковья Вяземская», — тупо пробормотала я. Ни тени узнавания не отразилось на лице моей собеседницы. Но видимое удовольствие разливалось по нему, пока я рассказывала ей о том, как мать увезла чахоточную Пашеньку в Италию, а Пушкину приснился сон, что она там умерла, и он «проснулся в ужасе». О том, что сон оказался в руку. О том, что искусствоведы до сих пор спорят, с натуры ли был писан портрет, или родители, потерявшие восемнадцатилетнюю дочь, заказали его художнику уже после ее смерти. Дама оказалась врачом-пульмонологом, и удовольствие от правильно поставленного диагноза явно превысило все прочие впечатления от посещения музея .
Вот вам история. О чем она? О том, как профессия довлеет мыслям и чувствам? О том, что неизвестно — произошло бы подобное, будь на месте оригинала привычная копия? О том, как чужой (Пушкину, мне, музею, Пашеньке, художнику) человек в один миг стал своим — внимательным, сочувствующим, подлинным собеседником? Или о чем-то еще? Каждый волен решать.
Забавно, что подлинная любовь к таким историям отвечает мне взаимностью. Я давно не работаю в музее, но почти каждая выставка, куда я прихожу уже в качестве чужого — посетителя, дарит мне какой-нибудь забавный эпизод. Не позволяет оставить все тот же вопрос — кто они, бродящие рядом со мной по залам? Почему они пришли сюда?
Вот выставка в ГМИИ греческого ювелира, черпавшего вдохновение в умерших культурах, а на старости лет нашедшего его в живом — в клетке, в сочетании планет. Мама с дочкой лет пяти молча рассматривают увесистые золотые подвески, кольца, броши. Что знает девочка о прекрасной Таис или длинношеей Нефертити? А мать? Обе молчат. Очередная витрина. И вдруг: «Ой, что это?» Мать заливается краской и, понизив голос, бормочет, что это такие клеточки, которые бывают только у мужчин. «Я знаю, — гордо оглядываясь (все ли ее слышат), объявляет девчушка, — это сперматозоиды, от них дети бывают! Какие красивые!» Кстати, те колечки и мне необычайно понравились. Даже больше, чем те, что напоминали о ДНК, хлорофилле и галактиках. Аллюзии на тему украшения эллинов и ацтеков не шли, на наш (хоть и по-разному) непросвещенный взгляд, ни в какое с ними сравнение.
Или вот еще. Тот же Пушкинский музей. Выставка «Музеи мира — партнеры ГМИИ». Ужасно мне мешающий запах пота и несвежего дыхания. Может быть, это оттого, что Параша Жемчугова, несчастная, беременная, бледная, с истончившейся любовью и завершающейся судьбой, знакомой до спазма в горле, «висит» почти вплотную к розово-голубой, воздушной и одновременно — марципаново-телесной Махой Гойи, о которой я, к стыду своему, мало что могу сказать? Воздуха бы! Ощущение духоты забывается только перед «Молением о чаше» Эль Греко. Тут за моей спиной возникает пара, обоим лет по шестьдесят. На вид — бывшие сотрудники НИИ. Она спрашивает его с привычной интонацией ученицы, обращающейся к учителю: « А что это он делает?» Пауза. И ответ: «Пить, наверное, хочет». Мне не смешно. Но и не жалко их. Выхожу на галерею, навстречу — компания подростков в заклепках и «фенечках». Удивленно смотрю и узнаю среди них 16-летнего сына моих друзей. Нормальный современный ученик выпускного класса гуманитарного лицея, проблемы с французским и выбором профессии, бурный роман, пиво, компьютерные стрелялки и нешуточные битвы на мечах в сообществе поклонников Толкиена. Здороваемся. Обмениваемся приветствиями и дежурными вопросами: «Ну, как?» На мое «вещи есть классные, а впечатление удручающее» слышу в ответ, что это все «просто super», «какая разница, где и как висит» и «не в Интернете же смотреть».
Кто ругал их за клиповое сознание? Не оно ли позволяет им выбрать угол зрения, не отвлекаясь на помехи? И если они и не читали Нового завета, то хоть Пастернака перед «Молением» вспомнят точно. А неграмотные, равно как и снобистски брюзжащие взрослые, — только стаффаж в пейзаже их жизни. Тут я обрываю себя на пороге перехода к патетическим размышлениям о том, что «если есть такие дети…», но не без самоиронии замечаю, что без этой встречи было бы значительно грустнее.
© Кира Черкавская, 1999
© «Неприкосновенный Запас», 1999, № 6 (8) «Эстетические отношения искусства к действительности»
— Кто эта старая обезьяна? — спросил относительно портрета некто в полосатом тельнике, а так как дед моего приятеля был изображен с сигарой в руке, другой балагур вынул папиросу и собирался у портрета прикурить»
В. Набоков. «Посещение музея».
«Порой представляется, что творцы, в отличие от ремесленников, производящих свою продукцию для условных всех, творят исключительно для своих». Желающих развивать эту тему всегда находится предостаточно. Иные не могут остановиться, исследуя взаимоотношения культур, элитарной и массовой. Кто-то решительно не понимает, почему другой, не отрываясь, смотрит «кино не для всех». А меня все не оставляет рефлексия бывшего музейного работника, переквалифицировавшегося в журналисты. Среди прочего меня продолжает занимать вопрос : кто же они, посетители музеев и галерей?
Посетитель в музее — всегда чужой. «Она что, не понимает, что даже через тапочки царапает своими шпильками драгоценный паркет?»; «И чего пришли в такую жару (холод, дождь), не дали мне спокойно докурить (договорить с коллегой, дописать доклад)?»… Причины отчуждения могут быть, впрочем, и более высокими. «Он, может, и купит мою картину, но разве он может понять (оценить, проникнуться)… А у этого просто на физиономии написано, что пришел по какой-то тайной причине, а самого, как того набоковского героя, «от всяческих достопримечательностей… тошнит»».
Сразу оговорюсь, что те, кто ходит на вернисажи и презентации, нас здесь не занимают: классификация этого пестрого, но, в общем, понятного сообщества — предмет отдельных размышлений. Речь не о них. Анекдот в его историческом смысле — предлагаемый жанр. А уж о чем та или иная история — каждый волен решать сам.
…Дело было, когда ваша покорная слуга еще была хранителем экспозиции Музея-квартиры Пушкина на Арбате и без прежнего воодушевления несла небольшую, но ощутимую «экскурсионную нагрузку», положенную научному сотруднику. В «главном здании» музея на Кропоткинской (ныне Пречистенка) случилась выставка художника-копииста, много лет сотрудничавшего с музеем. Я выдала для нее многочисленные его работы, висевшие в экспозиции, а взамен получила оригиналы, хранившиеся в фондах. Держа в руках те и другие, я поняла, почему копиист (действительно очень достойный) был категорически против обычного, казалось бы, предложения: развесить его копии рядом с подлинными соколовскими или брюлловскими акварелями. Но речь не об этом. Среди прочих был заменен и портрет Прасковьи (Пашеньки) Вяземской, дочери П.А. и В.Ф. Вяземских работы Бруни.
И вот в один из дней меня попросили сопроводить так называемого «одиночного посетителя». Хотя в музее было тогда только экскурсионное обслуживание, иногда делались исключения. Дама попалась интеллигентная, дурацкими вопросами не докучала, кто такой Пушкин знала и, как большинство, интересовалась в основном мебелью, паркетом и портретами. Проходя по анфиладе комнат, мы вошли в зал, где прямо напротив двери висел портрет Пашеньки. Дама остановилась (так и хочется написать, как вкопанная), на лице ее изобразилось необычайное волнение, и, показывая на портрет, она провозгласила: «ТБЦ!» — «Что, простите?» — переспросила я. «У этой девушки туберкулез. Видимо, в последней стадии». — «Это Прасковья Вяземская», — тупо пробормотала я. Ни тени узнавания не отразилось на лице моей собеседницы. Но видимое удовольствие разливалось по нему, пока я рассказывала ей о том, как мать увезла чахоточную Пашеньку в Италию, а Пушкину приснился сон, что она там умерла, и он «проснулся в ужасе». О том, что сон оказался в руку. О том, что искусствоведы до сих пор спорят, с натуры ли был писан портрет, или родители, потерявшие восемнадцатилетнюю дочь, заказали его художнику уже после ее смерти. Дама оказалась врачом-пульмонологом, и удовольствие от правильно поставленного диагноза явно превысило все прочие впечатления от посещения музея .
Вот вам история. О чем она? О том, как профессия довлеет мыслям и чувствам? О том, что неизвестно — произошло бы подобное, будь на месте оригинала привычная копия? О том, как чужой (Пушкину, мне, музею, Пашеньке, художнику) человек в один миг стал своим — внимательным, сочувствующим, подлинным собеседником? Или о чем-то еще? Каждый волен решать.
Забавно, что подлинная любовь к таким историям отвечает мне взаимностью. Я давно не работаю в музее, но почти каждая выставка, куда я прихожу уже в качестве чужого — посетителя, дарит мне какой-нибудь забавный эпизод. Не позволяет оставить все тот же вопрос — кто они, бродящие рядом со мной по залам? Почему они пришли сюда?
Вот выставка в ГМИИ греческого ювелира, черпавшего вдохновение в умерших культурах, а на старости лет нашедшего его в живом — в клетке, в сочетании планет. Мама с дочкой лет пяти молча рассматривают увесистые золотые подвески, кольца, броши. Что знает девочка о прекрасной Таис или длинношеей Нефертити? А мать? Обе молчат. Очередная витрина. И вдруг: «Ой, что это?» Мать заливается краской и, понизив голос, бормочет, что это такие клеточки, которые бывают только у мужчин. «Я знаю, — гордо оглядываясь (все ли ее слышат), объявляет девчушка, — это сперматозоиды, от них дети бывают! Какие красивые!» Кстати, те колечки и мне необычайно понравились. Даже больше, чем те, что напоминали о ДНК, хлорофилле и галактиках. Аллюзии на тему украшения эллинов и ацтеков не шли, на наш (хоть и по-разному) непросвещенный взгляд, ни в какое с ними сравнение.
Или вот еще. Тот же Пушкинский музей. Выставка «Музеи мира — партнеры ГМИИ». Ужасно мне мешающий запах пота и несвежего дыхания. Может быть, это оттого, что Параша Жемчугова, несчастная, беременная, бледная, с истончившейся любовью и завершающейся судьбой, знакомой до спазма в горле, «висит» почти вплотную к розово-голубой, воздушной и одновременно — марципаново-телесной Махой Гойи, о которой я, к стыду своему, мало что могу сказать? Воздуха бы! Ощущение духоты забывается только перед «Молением о чаше» Эль Греко. Тут за моей спиной возникает пара, обоим лет по шестьдесят. На вид — бывшие сотрудники НИИ. Она спрашивает его с привычной интонацией ученицы, обращающейся к учителю: « А что это он делает?» Пауза. И ответ: «Пить, наверное, хочет». Мне не смешно. Но и не жалко их. Выхожу на галерею, навстречу — компания подростков в заклепках и «фенечках». Удивленно смотрю и узнаю среди них 16-летнего сына моих друзей. Нормальный современный ученик выпускного класса гуманитарного лицея, проблемы с французским и выбором профессии, бурный роман, пиво, компьютерные стрелялки и нешуточные битвы на мечах в сообществе поклонников Толкиена. Здороваемся. Обмениваемся приветствиями и дежурными вопросами: «Ну, как?» На мое «вещи есть классные, а впечатление удручающее» слышу в ответ, что это все «просто super», «какая разница, где и как висит» и «не в Интернете же смотреть».
Кто ругал их за клиповое сознание? Не оно ли позволяет им выбрать угол зрения, не отвлекаясь на помехи? И если они и не читали Нового завета, то хоть Пастернака перед «Молением» вспомнят точно. А неграмотные, равно как и снобистски брюзжащие взрослые, — только стаффаж в пейзаже их жизни. Тут я обрываю себя на пороге перехода к патетическим размышлениям о том, что «если есть такие дети…», но не без самоиронии замечаю, что без этой встречи было бы значительно грустнее.
© Кира Черкавская, 1999
© «Неприкосновенный Запас», 1999, № 6 (8) «Эстетические отношения искусства к действительности»
среда, 30 декабря 1998 г.
Матагот Клода Сеньоля
Клод Сеньоль. Матагот / Сост., пер. с франц. А.Григорьева, послесл. Ю.Стефанова — М.: Энигма, 1997. — 448 с. — (серия Мандрагора)
«Колдуны повсюду, где только возможно, выискивают тайны, чтобы перенести их в свои заветные книжки и тетрадки. Там может содержаться все, что угодно. Помню, как я был удивлен, когда после долгих уговоров один солонский ведун дал мне почитать мое собственное сочинение «В Солони», которое он считал «гримуаром», черной книгой!» — Не правда ли, автор, прошедший подобную «аттестацию», вправе испытать не одно только удивление? — Особенно, если учесть, что приведенная выше цитата содержится в примечании к одной из глав почти девятисотстраничной антологии французских поверий, сказок и рассказов о нечистой силе (Seignolle, C., Les Evangiles du Diable, P., MCMLXIV, p. 330).
Русскоязычному читателю, лишенному возможности познакомиться с Сеньолем-ученым, приходится верить на слово таковой возможностью обладавшим: «Его научные труды и художественная проза, составленные им «опросные листы» и материалы картотеки похожи на сообщающиеся сосуды, наполненные драгоценной словесной влагой почти одинакового вкуса и состава. Разница лишь в том, что одни из пробирок и реторт отлиты в форме специальных монографий, другие принимают вид документированных фольклорно-этнографических записей, третьи огранены и отшлифованы таким образом, что несведущий читатель вправе принять их за «черную фантастику». Содержание и назначение алхимических склянок Сеньоля настолько однородно, что он мог не поступаясь ни научной точностью, ни поэтической образностью, переливать из одной колбы в другую колдовские тинктуры и отвары...», — пишет Ю. Стефанов в послесловии к сборнику новелл Клода Сеньоля «Матагот». Данные «отвары» поистине удивительны, — хотя бы потому, что открывают читателю совершенно особый мир. — Простой и вполне обыкновенный в бытовом плане настолько, что вторжение в него инфернальных сил, их сосуществование в нем с человеком, вовсе не кажется фантастическим. — «Чтобы представить себе, что это такое, достаточно выбрать ночь темную, беспокойную и безлунную... ночь стоячей воды, без единого дыхания ветерка, который обычно лезет в уши со своим посвистыванием. Нужна абсолютная тишина, рожденная той тишиной, что приводит в сотрясение тайные двери ночи, открывающиеся в потусторонний мир...» («Дьявол в сабо»).
В этой звучащей тишине сеньолевского мира силы «иного» предстают в обличии неведомого кузнеца, подобного «огромной летучей мыши, принявшей обличье человека», внезапно оказывающегося «в сердце деревни», «словно его вытолкнула в Бранд пустошь, желающая избавиться от паразита», одетого в «как бы стекающую» на спину «черную накидку, похожую на живой лоскут ночи», с лицом «словно составленным из множества зыбких граней, сбивающих наблюдателя с толку и одновременно притягивающих взгляд», «похожим на темно-оранжевую маску с двумя удлиняющимися к вискам овальными прорезями, в которых по-звериному неподвижно сверкают зеленые глаза» и «черной шевелюрой густых жестких волос» (Там же). Или «античной, а может, со времени сотворения мира» «злобной» головы статуи, в чьем лице видны «сила челюстей, нежность щек и лба, упрямство и двуличие рта», мечтающей вернуться к своему телу — в солонскую трясину («поганую болотину») Мальну («Меченая»). Или художника Эль Чупадора, чья «колдовская опора в том, что создавая странные видения странного мира, он использует ярко-красную тушь с золотыми отблесками», где жуткие видения почерпнуты из подсознания героя — властителя дум Монмартра, а чудесная тушь — его живая кровь («Чупадор»). Или компании живых мертвецов — «масок с чудовищного карнавала» («Трактир в Ларзаке»)...
Этот мир населен двойниками и оборотнями. — Юному красавцу Филиппу де М. «никогда не настигнуть самого себя» — похотливого старика-садиста с «гнусной рожей» — («Черный комодик»). Статуя в конце концов настигает Жанну (родившуюся не без участия каменной богини), «из любопытства» ставшую исполнительницей ее злой воли, а в смерти по сути в нее воплотившуюся («Меченая»). Тийе-волк обречен на гибель, преследуемый предводителем облавы Тийе-человека («Оборотень»). Несколько диковиннее отношения с волками прошедшей в детстве обряд «братания» с волчонком героини новеллы «Мари-волчица».
По солонским, парижским, курортным... просторам, квартирам, гостиницам разбросаны привычные «мистические» атрибуты. — Зеркало превращается в мерзкое стекло, скрывавшее за собой картонного монстра, принятого героиней за отражение («Зеркало»). Стекло в рамке портрета возлюбленной становится зеркалом, отражающим подлинное обличье монстра-двойника («Черный комодик»). Носовые платки оказываются вместилищем испарений души («Черный комодик», «Чупадор»). Там расплывается «проклятый туман» «из зеленоватых сгустков, текущих как гной и обжигающих как яд» («Меченая»). Прыгает, завлекая героев в болото, «толстый, пышущий здоровьем» кролик с мертвой головой со «слепыми глазницами, пустыми, глубокими, кровоточащими...» (Там же). Знаменитые французские безголовые прачки колотят вальками саваны для скорых похорон. Бродит ночами «временно» мертвый и до семи раз «временно» живой родственник мандрагоры, неопознанный французскими же словарями — кот-Матагот из новеллы, давшей название сборнику...
Во всем этом стилистическом, жанровом и прочем разнообразии человек, сталкиваясь с «абсолютным Злом» или амбивалентным его пособником, оказывается перед выбором, который, хотя и представляется порой едва ли возможным, — всегда есть. (Даже «отметина ада» на лбу Жанны-Меченой от рождения голубовато-холодна, и только в конце повествования — незадолго до гибели девушки — она разгорается ужасным пламенем, отблеск которого впервые появляется в глазах Жанны, смотрящей на подожженный ею только что собранный урожай семьи.) Есть в этом мире (иногда) и силы Абсолютного Добра, — предупреждающие и советующие, — подобно тому, как поденщик «больше похожий на сеньора» с «седеющими волосами», в которых «солнце путается..., как бы окружая нимбом его голову» предупреждает односельчан Меченой, о том, что среди них «есть девушка, которая любит причинять зло», а саму Жанну-Меченую — о наказании и сначала советует ей просто заняться своими фермерскими обязанностями, а когда уже поздно — хотя бы покаяться перед родными.
Другое дело, что чаще всего герои Сеньоля, когда их «ведет, а скорее несет чья-то непреклонная воля» не имеют сил этой воле противостоять. — Даже если временами они отдают себе отчет в необходимости противостояния, чувствуя немедленное облегчение страданий от одного лишь осознания таковой необходимости («Меченая», «Черный комодик»). В иных случаях, впрочем, возможность другого пути героями не рассматривается и не осознается («Оборотень»). Еще страшнее, когда оказывается, что зло не воспринимается таковым и тогда оказывается, что противопоставить ему решительно нечего, а осознание положения вещей приходит слишком поздно (или не приходит вовсе — «Зеркало») и уже не может повлиять на ход событий. — Так, например, любовь деревенской дурочки Беннет к инфернальному кузнецу Року («Дьявол в сабо») возвращает ей разум, но лишает жизни. Причем, Беннет не осознает ни того, что ее любовь — выпрошена, а она — «добыча, сама нырнувшая в его желание», — «ползущая к молча ожидающему ее Року, своему истинному хозяину», с которым по идее ей нужно бороться. — Беннет любит Рока, «но улавливает ли она едва заметный запах серы, который примешивается к запаху мужчины?» И не поэтому ли «видя, как она выбралась из хаоса, Рок ощущает великую радость и одновременно безграничную горечь»? Односельчане, пораженные осмысленными взглядом и словами Беннет приписывают их «некой таинственной благодати дурной природы»... Но никто и не мыслит о самой простой причине чуда... о молниеносном излечении любовью». — Они дают выход своей ненависти к кузнецу. — «...Они хотели показать ему, какова мера их гнева, а сами убили почти ребенка. Все вроде бы целились в крышу, но непонятным образом дула их ружей опустились и послали смертельный свинец» в Беннет, за несколько минут до смерти понявшую, что ее любимый «недобр».
Кончает жизнь самоубийством, изнасиловав и убив возлюбленную, герой «Черного комодика»; воет над телом растерзанного побратимом-волком Мари-волчица; гибнет от чудовищных призраков-вампиров «донор» Чупадора; мучительно желает проснуться, хотя бы для того чтобы получить объяснения и умереть, бравый вояка, ставший нежитью в «Трактире в Ларзаке»; уносит тельце Беннет Дьявол в сабо, «оставив позади себя невозможное — забвение горячих слез, оросивших его лицо, на мгновение ставшее человечьим... и вновь уходит по дороге в никуда»...
Но иные герои, как Жанна Ле Мартруа («Чупадор») и старая служанка Меченой Галиотт никогда не станут добычей «иного». — Просто потому, что лишены «адской неуверенности», а проще говоря — сомнений. — Первая — «идеальная жена, о которой мечтают все мужчины» — воплощенная преданность. Вторая — просто знает, что «всегда в сети трясины Мальну попадается кто-нибудь из молодых, кто... не хочет верить в ее злые козни», о которых она «и другие слышали от предков, а те — от своих отцов и дедов». Кстати, сам Сеньоль признавался, что «с самого раннего детства наслушался волшебных и иных историй от своей бабушки...». «...Рискнув во что бы то ни стало восстановить эти воспоминания, — пишет он, — я наверняка начал бы фантазировать. Во мне сохранилось лишь впечатление невыразимого страха, заставлявшего сжиматься сердце. Зато я понял, что каждое произнесенное слово должно вызывать либо дрожь, либо улыбку».
Таков (в самых общих словах) мир Клода Сеньоля, приоткрывающийся на страницах сборника его новелл «Матагот».
Вероятно, стоит добавить, что кроме того, что перед нами замечательная проза, по смысловым богатству, многослойности, многоуровневости, новеллы Клода Сеньоля можно сравнить с художественными произведениями, скажем, Мирчи Элиаде или Умберто Эко. Так что читателю-исследователю вольно окажется отыскивать литературных предшественников автора в лице Гесиода или Достоевского и размышлять о степени влияния на его писания Анны Радклиф и Густава Майринка, подбирать к «Чупадору» иллюстрации из Брейгеля и Босха, искать сходства и различия французских и русских быличек, решать, соглашаться ли с Ю. Стефановым в его несогласии с «иными критиками, называющими Сеньоля французским Лавкрафтом»... Несомненно, много интересного могут отыскать здесь теоретики-вампироведы и исследователи явлений полтергейста на практике. Но вместе с тем, представляется вполне вероятным, что у любительницы любовных романов навернутся слезы от безысходности судьбы Беннет и самоуверенности Жанны, а охотник почитать в метро Стивена Кинга не сможет не признать, что было нечто пораньше, да и побогаче близнеца-двойника Старка или демона-искусителя Лиланда Гонта. Но, возможно, ни те, ни другие, ни третьи (среди коих могут быть дети, пенсионеры, «новые русские», — да кто угодно) однажды открыв эту книгу, не смогут от нее оторваться.
© Кира Черкавская, 1998
© «Литературное Обозрение», 1998
«Колдуны повсюду, где только возможно, выискивают тайны, чтобы перенести их в свои заветные книжки и тетрадки. Там может содержаться все, что угодно. Помню, как я был удивлен, когда после долгих уговоров один солонский ведун дал мне почитать мое собственное сочинение «В Солони», которое он считал «гримуаром», черной книгой!» — Не правда ли, автор, прошедший подобную «аттестацию», вправе испытать не одно только удивление? — Особенно, если учесть, что приведенная выше цитата содержится в примечании к одной из глав почти девятисотстраничной антологии французских поверий, сказок и рассказов о нечистой силе (Seignolle, C., Les Evangiles du Diable, P., MCMLXIV, p. 330).
Русскоязычному читателю, лишенному возможности познакомиться с Сеньолем-ученым, приходится верить на слово таковой возможностью обладавшим: «Его научные труды и художественная проза, составленные им «опросные листы» и материалы картотеки похожи на сообщающиеся сосуды, наполненные драгоценной словесной влагой почти одинакового вкуса и состава. Разница лишь в том, что одни из пробирок и реторт отлиты в форме специальных монографий, другие принимают вид документированных фольклорно-этнографических записей, третьи огранены и отшлифованы таким образом, что несведущий читатель вправе принять их за «черную фантастику». Содержание и назначение алхимических склянок Сеньоля настолько однородно, что он мог не поступаясь ни научной точностью, ни поэтической образностью, переливать из одной колбы в другую колдовские тинктуры и отвары...», — пишет Ю. Стефанов в послесловии к сборнику новелл Клода Сеньоля «Матагот». Данные «отвары» поистине удивительны, — хотя бы потому, что открывают читателю совершенно особый мир. — Простой и вполне обыкновенный в бытовом плане настолько, что вторжение в него инфернальных сил, их сосуществование в нем с человеком, вовсе не кажется фантастическим. — «Чтобы представить себе, что это такое, достаточно выбрать ночь темную, беспокойную и безлунную... ночь стоячей воды, без единого дыхания ветерка, который обычно лезет в уши со своим посвистыванием. Нужна абсолютная тишина, рожденная той тишиной, что приводит в сотрясение тайные двери ночи, открывающиеся в потусторонний мир...» («Дьявол в сабо»).
В этой звучащей тишине сеньолевского мира силы «иного» предстают в обличии неведомого кузнеца, подобного «огромной летучей мыши, принявшей обличье человека», внезапно оказывающегося «в сердце деревни», «словно его вытолкнула в Бранд пустошь, желающая избавиться от паразита», одетого в «как бы стекающую» на спину «черную накидку, похожую на живой лоскут ночи», с лицом «словно составленным из множества зыбких граней, сбивающих наблюдателя с толку и одновременно притягивающих взгляд», «похожим на темно-оранжевую маску с двумя удлиняющимися к вискам овальными прорезями, в которых по-звериному неподвижно сверкают зеленые глаза» и «черной шевелюрой густых жестких волос» (Там же). Или «античной, а может, со времени сотворения мира» «злобной» головы статуи, в чьем лице видны «сила челюстей, нежность щек и лба, упрямство и двуличие рта», мечтающей вернуться к своему телу — в солонскую трясину («поганую болотину») Мальну («Меченая»). Или художника Эль Чупадора, чья «колдовская опора в том, что создавая странные видения странного мира, он использует ярко-красную тушь с золотыми отблесками», где жуткие видения почерпнуты из подсознания героя — властителя дум Монмартра, а чудесная тушь — его живая кровь («Чупадор»). Или компании живых мертвецов — «масок с чудовищного карнавала» («Трактир в Ларзаке»)...
Этот мир населен двойниками и оборотнями. — Юному красавцу Филиппу де М. «никогда не настигнуть самого себя» — похотливого старика-садиста с «гнусной рожей» — («Черный комодик»). Статуя в конце концов настигает Жанну (родившуюся не без участия каменной богини), «из любопытства» ставшую исполнительницей ее злой воли, а в смерти по сути в нее воплотившуюся («Меченая»). Тийе-волк обречен на гибель, преследуемый предводителем облавы Тийе-человека («Оборотень»). Несколько диковиннее отношения с волками прошедшей в детстве обряд «братания» с волчонком героини новеллы «Мари-волчица».
По солонским, парижским, курортным... просторам, квартирам, гостиницам разбросаны привычные «мистические» атрибуты. — Зеркало превращается в мерзкое стекло, скрывавшее за собой картонного монстра, принятого героиней за отражение («Зеркало»). Стекло в рамке портрета возлюбленной становится зеркалом, отражающим подлинное обличье монстра-двойника («Черный комодик»). Носовые платки оказываются вместилищем испарений души («Черный комодик», «Чупадор»). Там расплывается «проклятый туман» «из зеленоватых сгустков, текущих как гной и обжигающих как яд» («Меченая»). Прыгает, завлекая героев в болото, «толстый, пышущий здоровьем» кролик с мертвой головой со «слепыми глазницами, пустыми, глубокими, кровоточащими...» (Там же). Знаменитые французские безголовые прачки колотят вальками саваны для скорых похорон. Бродит ночами «временно» мертвый и до семи раз «временно» живой родственник мандрагоры, неопознанный французскими же словарями — кот-Матагот из новеллы, давшей название сборнику...
Во всем этом стилистическом, жанровом и прочем разнообразии человек, сталкиваясь с «абсолютным Злом» или амбивалентным его пособником, оказывается перед выбором, который, хотя и представляется порой едва ли возможным, — всегда есть. (Даже «отметина ада» на лбу Жанны-Меченой от рождения голубовато-холодна, и только в конце повествования — незадолго до гибели девушки — она разгорается ужасным пламенем, отблеск которого впервые появляется в глазах Жанны, смотрящей на подожженный ею только что собранный урожай семьи.) Есть в этом мире (иногда) и силы Абсолютного Добра, — предупреждающие и советующие, — подобно тому, как поденщик «больше похожий на сеньора» с «седеющими волосами», в которых «солнце путается..., как бы окружая нимбом его голову» предупреждает односельчан Меченой, о том, что среди них «есть девушка, которая любит причинять зло», а саму Жанну-Меченую — о наказании и сначала советует ей просто заняться своими фермерскими обязанностями, а когда уже поздно — хотя бы покаяться перед родными.
Другое дело, что чаще всего герои Сеньоля, когда их «ведет, а скорее несет чья-то непреклонная воля» не имеют сил этой воле противостоять. — Даже если временами они отдают себе отчет в необходимости противостояния, чувствуя немедленное облегчение страданий от одного лишь осознания таковой необходимости («Меченая», «Черный комодик»). В иных случаях, впрочем, возможность другого пути героями не рассматривается и не осознается («Оборотень»). Еще страшнее, когда оказывается, что зло не воспринимается таковым и тогда оказывается, что противопоставить ему решительно нечего, а осознание положения вещей приходит слишком поздно (или не приходит вовсе — «Зеркало») и уже не может повлиять на ход событий. — Так, например, любовь деревенской дурочки Беннет к инфернальному кузнецу Року («Дьявол в сабо») возвращает ей разум, но лишает жизни. Причем, Беннет не осознает ни того, что ее любовь — выпрошена, а она — «добыча, сама нырнувшая в его желание», — «ползущая к молча ожидающему ее Року, своему истинному хозяину», с которым по идее ей нужно бороться. — Беннет любит Рока, «но улавливает ли она едва заметный запах серы, который примешивается к запаху мужчины?» И не поэтому ли «видя, как она выбралась из хаоса, Рок ощущает великую радость и одновременно безграничную горечь»? Односельчане, пораженные осмысленными взглядом и словами Беннет приписывают их «некой таинственной благодати дурной природы»... Но никто и не мыслит о самой простой причине чуда... о молниеносном излечении любовью». — Они дают выход своей ненависти к кузнецу. — «...Они хотели показать ему, какова мера их гнева, а сами убили почти ребенка. Все вроде бы целились в крышу, но непонятным образом дула их ружей опустились и послали смертельный свинец» в Беннет, за несколько минут до смерти понявшую, что ее любимый «недобр».
Кончает жизнь самоубийством, изнасиловав и убив возлюбленную, герой «Черного комодика»; воет над телом растерзанного побратимом-волком Мари-волчица; гибнет от чудовищных призраков-вампиров «донор» Чупадора; мучительно желает проснуться, хотя бы для того чтобы получить объяснения и умереть, бравый вояка, ставший нежитью в «Трактире в Ларзаке»; уносит тельце Беннет Дьявол в сабо, «оставив позади себя невозможное — забвение горячих слез, оросивших его лицо, на мгновение ставшее человечьим... и вновь уходит по дороге в никуда»...
Но иные герои, как Жанна Ле Мартруа («Чупадор») и старая служанка Меченой Галиотт никогда не станут добычей «иного». — Просто потому, что лишены «адской неуверенности», а проще говоря — сомнений. — Первая — «идеальная жена, о которой мечтают все мужчины» — воплощенная преданность. Вторая — просто знает, что «всегда в сети трясины Мальну попадается кто-нибудь из молодых, кто... не хочет верить в ее злые козни», о которых она «и другие слышали от предков, а те — от своих отцов и дедов». Кстати, сам Сеньоль признавался, что «с самого раннего детства наслушался волшебных и иных историй от своей бабушки...». «...Рискнув во что бы то ни стало восстановить эти воспоминания, — пишет он, — я наверняка начал бы фантазировать. Во мне сохранилось лишь впечатление невыразимого страха, заставлявшего сжиматься сердце. Зато я понял, что каждое произнесенное слово должно вызывать либо дрожь, либо улыбку».
Таков (в самых общих словах) мир Клода Сеньоля, приоткрывающийся на страницах сборника его новелл «Матагот».
Вероятно, стоит добавить, что кроме того, что перед нами замечательная проза, по смысловым богатству, многослойности, многоуровневости, новеллы Клода Сеньоля можно сравнить с художественными произведениями, скажем, Мирчи Элиаде или Умберто Эко. Так что читателю-исследователю вольно окажется отыскивать литературных предшественников автора в лице Гесиода или Достоевского и размышлять о степени влияния на его писания Анны Радклиф и Густава Майринка, подбирать к «Чупадору» иллюстрации из Брейгеля и Босха, искать сходства и различия французских и русских быличек, решать, соглашаться ли с Ю. Стефановым в его несогласии с «иными критиками, называющими Сеньоля французским Лавкрафтом»... Несомненно, много интересного могут отыскать здесь теоретики-вампироведы и исследователи явлений полтергейста на практике. Но вместе с тем, представляется вполне вероятным, что у любительницы любовных романов навернутся слезы от безысходности судьбы Беннет и самоуверенности Жанны, а охотник почитать в метро Стивена Кинга не сможет не признать, что было нечто пораньше, да и побогаче близнеца-двойника Старка или демона-искусителя Лиланда Гонта. Но, возможно, ни те, ни другие, ни третьи (среди коих могут быть дети, пенсионеры, «новые русские», — да кто угодно) однажды открыв эту книгу, не смогут от нее оторваться.
© Кира Черкавская, 1998
© «Литературное Обозрение», 1998
суббота, 31 декабря 1994 г.
ПУТЬ
То поспевая друг за другом
едва, то за руки держась,
то врозь, то вместе, то по кругу,
то вскользь, то плача, то бранясь…
© Кира Черкавская, декабрь 1994
едва, то за руки держась,
то врозь, то вместе, то по кругу,
то вскользь, то плача, то бранясь…
© Кира Черкавская, декабрь 1994
среда, 30 ноября 1994 г.
«Рыбак»: I
Повремени. Не бойся опоздать.
Не торопись. Неспешною походкой
любовь войдёт к нам. Бережно и кротко
друг-другу нас вручит. Что можем знать
о той любви мы более заране? —
Страсть? Нежность? Смерть? Судьбы печальный глас?
Но не спеши. И пусть обнимет нас
Медлительная сладость ожиданья
10.04.1993
© Кира Черкавская
Не торопись. Неспешною походкой
любовь войдёт к нам. Бережно и кротко
друг-другу нас вручит. Что можем знать
о той любви мы более заране? —
Страсть? Нежность? Смерть? Судьбы печальный глас?
Но не спеши. И пусть обнимет нас
Медлительная сладость ожиданья
10.04.1993
© Кира Черкавская
вторник, 29 ноября 1994 г.
«Рыбак»: II
И я не верить не могла
А.А.
В субботу вспомнив об Ионе,
не покорился ль ты судьбе?
В воскресном колокольном звоне
чьё имя слышалось тебе?
А мне не звонный ветер Пасхи,
но морок пятницы страстной
пообещал, что нежен, ласков,
что страстен будешь ты со мной
20-21 апреля 1993
© Кира Черкавская
А.А.
В субботу вспомнив об Ионе,
не покорился ль ты судьбе?
В воскресном колокольном звоне
чьё имя слышалось тебе?
А мне не звонный ветер Пасхи,
но морок пятницы страстной
пообещал, что нежен, ласков,
что страстен будешь ты со мной
20-21 апреля 1993
© Кира Черкавская
понедельник, 28 ноября 1994 г.
«Рыбак» III: СЧИТАЛОЧКА
…И внемлют её пески
тихой песне трески…
И.Б.
Отправляясь за треской,
Ты уедешь за тоской:
Не простившийся со мной —
Потеряешь ты покой:
Станешь думать об одной
рыбке ускользнувшей. — Той,
чья прозрачна чешуя
Ты — рыбак. А рыбка — я
10 августа 1993
© Кира Черкавская
тихой песне трески…
И.Б.
Отправляясь за треской,
Ты уедешь за тоской:
Не простившийся со мной —
Потеряешь ты покой:
Станешь думать об одной
рыбке ускользнувшей. — Той,
чья прозрачна чешуя
Ты — рыбак. А рыбка — я
10 августа 1993
© Кира Черкавская
воскресенье, 27 ноября 1994 г.
«Рыбак»: IV
Опять последняя страница.
Вновь не романа, но — главы:
Я знаю, что придёте Вы
на днях. Ко мне. Что повторится
то наважденье нежной боли,
где боль, и нежность, и любовь
не в силах прекратиться. Вновь
поймём мы, что не нашей воле
подвластно всё: и дождь осенний,
смывающий с осин листы,
и обращение на «ты» —
нечаянным прикосновеньем
11 — 17 октября 1993
© Кира Черкавская
Вновь не романа, но — главы:
Я знаю, что придёте Вы
на днях. Ко мне. Что повторится
то наважденье нежной боли,
где боль, и нежность, и любовь
не в силах прекратиться. Вновь
поймём мы, что не нашей воле
подвластно всё: и дождь осенний,
смывающий с осин листы,
и обращение на «ты» —
нечаянным прикосновеньем
11 — 17 октября 1993
© Кира Черкавская
суббота, 26 ноября 1994 г.
«Рыбак»: VI
Мы только вместе сможем пережить
и эту боль, и этой смуты «морок».
Мы, наконец, поймём, как каждый дорог
из нас — другому. Перестав кружить
в осеннем вихре страсти — не любови,
с приходом строгой ясности зимы
мы станем тем, что и зовётся — «мы»,
ни жизни, ни судьбе не прекословя.
Ноябрь 1993
© Кира Черкавская
и эту боль, и этой смуты «морок».
Мы, наконец, поймём, как каждый дорог
из нас — другому. Перестав кружить
в осеннем вихре страсти — не любови,
с приходом строгой ясности зимы
мы станем тем, что и зовётся — «мы»,
ни жизни, ни судьбе не прекословя.
Ноябрь 1993
© Кира Черкавская
пятница, 25 ноября 1994 г.
«Рыбак»: VII
Век клонится к закату. И безумье —
отказываться друг от друга нам:
Мы станем пить с любовью пополам
вино нелёгкого и горького раздумья.
20 ноября 1993
© Кира Черкавская
отказываться друг от друга нам:
Мы станем пить с любовью пополам
вино нелёгкого и горького раздумья.
20 ноября 1993
© Кира Черкавская
четверг, 24 ноября 1994 г.
«Рыбак»: VIII
но, как бы ни был наш порыв высок,
иль даже низок, не забудем всё же,
что наша воля — только островок
в огромном океане воли божьей.
Декабрь 1993
© Кира Черкавская
иль даже низок, не забудем всё же,
что наша воля — только островок
в огромном океане воли божьей.
Декабрь 1993
© Кира Черкавская
среда, 23 ноября 1994 г.
«Рыбак»: Патриаршие Пруды
Смутную твою улыбку
сохранили зеркала.
А Серебряная Рыбка
Ускользнула. Уплыла.
21 июня 1994
© Кира Черкавская
сохранили зеркала.
А Серебряная Рыбка
Ускользнула. Уплыла.
21 июня 1994
© Кира Черкавская
вторник, 22 ноября 1994 г.
«Рыбак»: Возвращение
Как от заразы, от напасти
бежал ты от любви. Меня
зовя вернуться к прежним дням,
где ни отчаянья, ни страсти.
Теперь не спрашивай, какую
я заплатила цену за
бесстрастный взгляд в твои глаза,
за дружественность поцелуя.
Ты знал, что в мире силы нет
могущественней сказанного слова:
И если даже шёпот, лепет, бред —
Оно — источник радостей и бед
и нашей жизни скудныя — основа.
Но, пожелав спокойствия в удел,
ты получил его? Такого
ты возвращения хотел?
20 — 28 июня 1994
© Кира Черкавская
бежал ты от любви. Меня
зовя вернуться к прежним дням,
где ни отчаянья, ни страсти.
Теперь не спрашивай, какую
я заплатила цену за
бесстрастный взгляд в твои глаза,
за дружественность поцелуя.
Ты знал, что в мире силы нет
могущественней сказанного слова:
И если даже шёпот, лепет, бред —
Оно — источник радостей и бед
и нашей жизни скудныя — основа.
Но, пожелав спокойствия в удел,
ты получил его? Такого
ты возвращения хотел?
20 — 28 июня 1994
© Кира Черкавская
понедельник, 21 ноября 1994 г.
«Рыбак»: Слова
«Страсть, нежность, смерть; останься, уходи;
люблю тебя; что будет впереди;
желанье, долг, иллюзии…» Слова
осыпались. А я жива. Жи-ва.
28 июня — 13 августа 1994
© Кира Черкавская
люблю тебя; что будет впереди;
желанье, долг, иллюзии…» Слова
осыпались. А я жива. Жи-ва.
28 июня — 13 августа 1994
© Кира Черкавская
воскресенье, 20 ноября 1994 г.
«Рыбак»: Продолжение
Поменяем «да» на «нет»
Мой вопрос — на твой ответ
Летний холод, тёплый плед —
На забвенье прошлых бед.
Жаркий шёпот, лепет, бред —
На разумный твой совет
Мой вечерний силуэт —
На огонь, на яркий свет.
Поменяем «вы» на «ты»
Запах тленья — на цветы.
Поменяем всё местами.
Поменяемся и сами.
Кто был нынче трезв? Кто — пьян?
Продолжается роман
28 июня 1994
© Кира Черкавская
Мой вопрос — на твой ответ
Летний холод, тёплый плед —
На забвенье прошлых бед.
Жаркий шёпот, лепет, бред —
На разумный твой совет
Мой вечерний силуэт —
На огонь, на яркий свет.
Поменяем «вы» на «ты»
Запах тленья — на цветы.
Поменяем всё местами.
Поменяемся и сами.
Кто был нынче трезв? Кто — пьян?
Продолжается роман
28 июня 1994
© Кира Черкавская
суббота, 19 ноября 1994 г.
«Рыбак»: * * *
Сочтёмся. Славой? Нет. Но — дрожью
рук, голоса, дрожаньем век.
Но — бредом вдаль, по бездорожью
душевных дебрей. И побег
отсюда — в дом, где ждут исправно —
в надежде жажду утолить, —
Не выход — тем, кто своенравно
мнил неделимое делить.
Ноябрь 1994
© Кира Черкавская
рук, голоса, дрожаньем век.
Но — бредом вдаль, по бездорожью
душевных дебрей. И побег
отсюда — в дом, где ждут исправно —
в надежде жажду утолить, —
Не выход — тем, кто своенравно
мнил неделимое делить.
Ноябрь 1994
© Кира Черкавская
пятница, 18 ноября 1994 г.
«Рыбак»: Февраль
Ты приедешь усталый:
Приготовлю я ужин,
брошу клетчатый плед на диван.
Спорить нам не пристало,
кто кому не был нужен,
кто, когда и насколько был пьян.
Кто, кому и насколько был дорог;
кто, когда и кому не был рад...
Кто любил, как не могут и сорок
тысяч. Кто — как единственный брат.
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
Пусть наш мир так же хрупок и тонок,
как кораллы ветвей в феврале.
Оправданьем нам станет ребёнок:
Твой ребёнок. Мой след на земле.
Декабрь 1993 — февраль 1994
© Кира Черкавская
Приготовлю я ужин,
брошу клетчатый плед на диван.
Спорить нам не пристало,
кто кому не был нужен,
кто, когда и насколько был пьян.
Кто, кому и насколько был дорог;
кто, когда и кому не был рад...
Кто любил, как не могут и сорок
тысяч. Кто — как единственный брат.
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
Пусть наш мир так же хрупок и тонок,
как кораллы ветвей в феврале.
Оправданьем нам станет ребёнок:
Твой ребёнок. Мой след на земле.
Декабрь 1993 — февраль 1994
© Кира Черкавская
четверг, 17 ноября 1994 г.
* * *
И ничего нельзя поправить:
и жить нам — с мыслию о том,
что по себе он смог оставить
лишь Книги непереплетённый том —
в невоплощённости признаньем
Что смог оставить этот Дом
И умереть без покаянья
© Кира Черкавская, 1993
и жить нам — с мыслию о том,
что по себе он смог оставить
лишь Книги непереплетённый том —
в невоплощённости признаньем
Что смог оставить этот Дом
И умереть без покаянья
© Кира Черкавская, 1993
четверг, 1 сентября 1994 г.
* * *
Нет сил на чудотворство, и
все чудеса, листвой опавшею,
ложатся под ноги, потворствуя
желанью осени. И страшно им.
© Кира Черкавская, 1 сентября 1994
все чудеса, листвой опавшею,
ложатся под ноги, потворствуя
желанью осени. И страшно им.
© Кира Черкавская, 1 сентября 1994
пятница, 5 ноября 1993 г.
* * *
Я стихами заклинаю
И события, и даты,
Мысли, чувства, имена,
Обретенья и утраты.
Что здесь — дар или вина?
Впрочем, я и это знаю.
© Кира Черкавская, осень 1993.
И события, и даты,
Мысли, чувства, имена,
Обретенья и утраты.
Что здесь — дар или вина?
Впрочем, я и это знаю.
© Кира Черкавская, осень 1993.
среда, 3 ноября 1993 г.
Осень
Тот властный голос песнею своей
смятенье в мысли внёс, посеял смуту
в сердца и души: Вновь реестр страстей
досталось перелистывать кому-то.
А осени так страшно стало стать
последней, что она семь суток кряду
проплакала, не в силах перестать
и, страх уняв, страданье счесть наградой.
Седьмая ночь спасительной была.
Проснувшись оттого, что тихо стало,
с оконного карниза собрала
я острые солёные кристаллы.
© Кира Черкавская, ноябрь 1993
смятенье в мысли внёс, посеял смуту
в сердца и души: Вновь реестр страстей
досталось перелистывать кому-то.
А осени так страшно стало стать
последней, что она семь суток кряду
проплакала, не в силах перестать
и, страх уняв, страданье счесть наградой.
Седьмая ночь спасительной была.
Проснувшись оттого, что тихо стало,
с оконного карниза собрала
я острые солёные кристаллы.
© Кира Черкавская, ноябрь 1993
воскресенье, 21 марта 1993 г.
Михаилу Монину (Одесскому)
Но эта ранняя весна
черна. Да так, что дальше – бездна
страстей, которым бесполезно
вести реестр. Нежна, влажна
и марту речь моя подобна:
прерывисто, неровно, дробно
звучит. Онтологичен смысл
воспоминания. И мысль
окружена стеклянным шаром
его. И музыки волна
не смоет – приподнимет. Даром
ли наступила та весна?
Снег тает. Ярче и вернее
то, что казалось в октябре
несбыточным. И твердь чернеет
как пятна лет на серебре
21.03.1993
© Кира Черкавская
Примечание от апреля 2007: Этот стишок — реплика на одно из самых любимых мною стихотворений Михаила Одесского (он же — Михаил Монин):
Но для чего нелепый и подробный
Реестр страстей — весь этот тлен и слизь?
Октябрь сух — речам моим подобно.
Сухи глаза. И сух осенний лист.
Но для чего — онтологична эта
Лишь сухость, если — для чего, ответь,
Всё та же тьма сквозит в прорехах света,
Всё так же хлябь охватывает твердь
Михаил Монин, НГ, 18.03.93
Этот и еще пять поэтических текстов были опубликованы в день рождения Миши — 18 марта 1993 года — в «Независимой Газете». Это был сюрприз Николая Александрова своему другу, воплощенный в жизнь благодаря Игорю Зотову, тогдашнему заместителю главного редактора чудной той Газеты, отвечавшему в ней «за литературу и прочие изящные искусства» (кстати, как И.З. писал позже, именно в том, 1993-м году, задумывался «Ex libris НГ»).
Мне же… так и вертится на языке (само)ироничное «посчастливилось»… написать предисловие к публикации:
«…И ПОЛАГАЛ О ДИДЕРОТЕ» (Поэзия профессионального филолога)
Вопрос о том, что такое «проза поэта», занимает как литературоведов, так и читателей, обратившихся к «Доктору Живаго» или «Крещеному китайцу» исключительно ради эстетического наслаждения, А то, что решается он ими в разных парадигмах, лишь расширяет круг суждений и мнений.
Не менее, вероятно, занимательно и другое: «что же такое «поэзия филолога»?
Читатель «из любопытства», «для непосредственного восприятия» может вспомнить, скажем, «Плеяду» (цикл сонетов) Леонида Гроссмана или прямо обратиться к публикуемым ниже стихотворениям.
Читателю же иного рода есть над чем поразмыслить в связи с этой публикацией. Над тем, к примеру, требуются ли ему (читателю) специальные филологические познания для того, чтобы войти в мир лирики Михаила Монина. Ведь не секрет, что вхождение в мир «прозы философа» (скажем, Айрис Мердок) довольно затруднительно без известного представления о философской подоснове произведений автора (о Платоне или Кьеркегоре — в случае с Мердок).
Замечательный филолог Михаил Гаспаров, написавший, по собственному выражению, «может быть, десяток» стихотворений «за всю взрослую жизнь», называет одно из них («Калигула») «отходом от филологического производства» (от перевода Светония). Но о том, следует ли относиться к «поэзии филолога» только как к литературной игре, только лишь как к некоему «филологическому кроссворду», быть может, тоже стоит поразмышлять. Равно как и подумать о взаимодействии в подобных случаях стихии поэтической с более тяжеловесной, земной — филологической — стихией. О влиянии их взаимопроникновения на творения и сознание автора, «смешавшего два эти ремесла», вопреки мнению того же М.Гаспарова, считающего главным для филолога — их не смешивать. А как быть филологу с профессиональным чутьём, требующим отдавать себе отчёт в том, почему именно нравится или не нравится произведение, если речь идёт о собственном детище?
Здесь, кстати, небезынтересно вспомнить шутливое четверостишие, столь любимое самим Михаилом Мониным:
Когда строку диктует чувство,
Оно на сцену шлёт меня,
И здесь кончается искусство,
И начинается фигня.
Но если остаться серьезными, то, в самом деле, множество мыслей и идей может прийти на ум читателям стихов филолога Монина. Впрочем, к чему категоричность? Кроме всего прочего, каждый читатель волен решить, что же перед ним. Магический ли кристалл поэзии, отражающий исследовательскую мысль? Волшебство ли поэта, волею судеб оказавшегося филологом? Или здесь нечто иное? Быть может, ещё одна попытка достижения идеальной цели «universitas Litterarum».
Кира Черкавская
(НГ, 18.03.93)
А псевдоним, за которым «скрыли» Михал Палыча Одесского — Монин — происходил от имени Мишиной жены (и, конечно, филолога:-)) — Моники Спивак, которую, кстати, иные сочли тогда автором публикации, «скрывшимся» за псевдонимом же, происходящим от слова «черкать» :-).
Словом, было весело. И приятно. И тепло… И… наверное, «вода была мокрее» отчасти просто потому, что мы были на (Боже Мой!:-)) 14 с лишком лет моложе :-)
А Михал Палыч, если кто не знает, :-) — теперь профессор РГГУ, доктор тех самых — филологических — наук. А когда он завершал свою докторско-защитительную речь, аудитория Филфака МГУ аплодировала стоя. Правда. Невозможно было не аплодировать этой захватывающей истории допетровской драматургии, допетровского (sic!) русского театра.
А пишет ли он ещё стихи — не знаю. Спрошу.
И, раз уж я так подробно обо всём этом вспоминаю, приведу здесь еще два стихотворения г-на «Монина» из той «НГ»-шной подборки. Очень их люблю.
О ЛЮБВИ
Скучал, слонялся, мял перчатки,
Порой склонялся к фолиантам,
Сжигал её сургуч с печатью
И матушкины бриллианты
Дарил. Остались память, ревность
И пара слов на обороте.
При Павле Первом жил в деревне
И полагал о Дидероте.
Михаил Монин, «НГ», 18.03.93
***
Царь Пётр решил — и пушечный
Раздался гром. И вот —
Санкт-Петербург игрушечный
В зерцало смотрит вод.
К нему плывёт под парусом
Корабль и, ветром полн,
Вторым черпает ярусом
Верхи балтийских волн.
Резьбу ласкает море
И лобызает ветр.
Но голубок с узора
Сжимает в клюве ветвь.
В обетованье встречи
Ветвь эту улови,
И обратится вечность
В короткий миг любви.
Михаил Монин, «НГ», 18.03.93
черна. Да так, что дальше – бездна
страстей, которым бесполезно
вести реестр. Нежна, влажна
и марту речь моя подобна:
прерывисто, неровно, дробно
звучит. Онтологичен смысл
воспоминания. И мысль
окружена стеклянным шаром
его. И музыки волна
не смоет – приподнимет. Даром
ли наступила та весна?
Снег тает. Ярче и вернее
то, что казалось в октябре
несбыточным. И твердь чернеет
как пятна лет на серебре
21.03.1993
© Кира Черкавская
Примечание от апреля 2007: Этот стишок — реплика на одно из самых любимых мною стихотворений Михаила Одесского (он же — Михаил Монин):
Но для чего нелепый и подробный
Реестр страстей — весь этот тлен и слизь?
Октябрь сух — речам моим подобно.
Сухи глаза. И сух осенний лист.
Но для чего — онтологична эта
Лишь сухость, если — для чего, ответь,
Всё та же тьма сквозит в прорехах света,
Всё так же хлябь охватывает твердь
Михаил Монин, НГ, 18.03.93
Этот и еще пять поэтических текстов были опубликованы в день рождения Миши — 18 марта 1993 года — в «Независимой Газете». Это был сюрприз Николая Александрова своему другу, воплощенный в жизнь благодаря Игорю Зотову, тогдашнему заместителю главного редактора чудной той Газеты, отвечавшему в ней «за литературу и прочие изящные искусства» (кстати, как И.З. писал позже, именно в том, 1993-м году, задумывался «Ex libris НГ»).
Мне же… так и вертится на языке (само)ироничное «посчастливилось»… написать предисловие к публикации:
«…И ПОЛАГАЛ О ДИДЕРОТЕ» (Поэзия профессионального филолога)
Вопрос о том, что такое «проза поэта», занимает как литературоведов, так и читателей, обратившихся к «Доктору Живаго» или «Крещеному китайцу» исключительно ради эстетического наслаждения, А то, что решается он ими в разных парадигмах, лишь расширяет круг суждений и мнений.
Не менее, вероятно, занимательно и другое: «что же такое «поэзия филолога»?
Читатель «из любопытства», «для непосредственного восприятия» может вспомнить, скажем, «Плеяду» (цикл сонетов) Леонида Гроссмана или прямо обратиться к публикуемым ниже стихотворениям.
Читателю же иного рода есть над чем поразмыслить в связи с этой публикацией. Над тем, к примеру, требуются ли ему (читателю) специальные филологические познания для того, чтобы войти в мир лирики Михаила Монина. Ведь не секрет, что вхождение в мир «прозы философа» (скажем, Айрис Мердок) довольно затруднительно без известного представления о философской подоснове произведений автора (о Платоне или Кьеркегоре — в случае с Мердок).
Замечательный филолог Михаил Гаспаров, написавший, по собственному выражению, «может быть, десяток» стихотворений «за всю взрослую жизнь», называет одно из них («Калигула») «отходом от филологического производства» (от перевода Светония). Но о том, следует ли относиться к «поэзии филолога» только как к литературной игре, только лишь как к некоему «филологическому кроссворду», быть может, тоже стоит поразмышлять. Равно как и подумать о взаимодействии в подобных случаях стихии поэтической с более тяжеловесной, земной — филологической — стихией. О влиянии их взаимопроникновения на творения и сознание автора, «смешавшего два эти ремесла», вопреки мнению того же М.Гаспарова, считающего главным для филолога — их не смешивать. А как быть филологу с профессиональным чутьём, требующим отдавать себе отчёт в том, почему именно нравится или не нравится произведение, если речь идёт о собственном детище?
Здесь, кстати, небезынтересно вспомнить шутливое четверостишие, столь любимое самим Михаилом Мониным:
Когда строку диктует чувство,
Оно на сцену шлёт меня,
И здесь кончается искусство,
И начинается фигня.
Но если остаться серьезными, то, в самом деле, множество мыслей и идей может прийти на ум читателям стихов филолога Монина. Впрочем, к чему категоричность? Кроме всего прочего, каждый читатель волен решить, что же перед ним. Магический ли кристалл поэзии, отражающий исследовательскую мысль? Волшебство ли поэта, волею судеб оказавшегося филологом? Или здесь нечто иное? Быть может, ещё одна попытка достижения идеальной цели «universitas Litterarum».
Кира Черкавская
(НГ, 18.03.93)
А псевдоним, за которым «скрыли» Михал Палыча Одесского — Монин — происходил от имени Мишиной жены (и, конечно, филолога:-)) — Моники Спивак, которую, кстати, иные сочли тогда автором публикации, «скрывшимся» за псевдонимом же, происходящим от слова «черкать» :-).
Словом, было весело. И приятно. И тепло… И… наверное, «вода была мокрее» отчасти просто потому, что мы были на (Боже Мой!:-)) 14 с лишком лет моложе :-)
А Михал Палыч, если кто не знает, :-) — теперь профессор РГГУ, доктор тех самых — филологических — наук. А когда он завершал свою докторско-защитительную речь, аудитория Филфака МГУ аплодировала стоя. Правда. Невозможно было не аплодировать этой захватывающей истории допетровской драматургии, допетровского (sic!) русского театра.
А пишет ли он ещё стихи — не знаю. Спрошу.
И, раз уж я так подробно обо всём этом вспоминаю, приведу здесь еще два стихотворения г-на «Монина» из той «НГ»-шной подборки. Очень их люблю.
О ЛЮБВИ
Скучал, слонялся, мял перчатки,
Порой склонялся к фолиантам,
Сжигал её сургуч с печатью
И матушкины бриллианты
Дарил. Остались память, ревность
И пара слов на обороте.
При Павле Первом жил в деревне
И полагал о Дидероте.
Михаил Монин, «НГ», 18.03.93
***
Царь Пётр решил — и пушечный
Раздался гром. И вот —
Санкт-Петербург игрушечный
В зерцало смотрит вод.
К нему плывёт под парусом
Корабль и, ветром полн,
Вторым черпает ярусом
Верхи балтийских волн.
Резьбу ласкает море
И лобызает ветр.
Но голубок с узора
Сжимает в клюве ветвь.
В обетованье встречи
Ветвь эту улови,
И обратится вечность
В короткий миг любви.
Михаил Монин, «НГ», 18.03.93
понедельник, 15 февраля 1993 г.
С.П.Б. На выход книжки стихов П.А.П.
(«Авторский Цикл» :-))
I
Не звал его ни Дельвиг никуда
И ни Рылеев. — Он своею тропкой
В то время брёл. И мирно пас стада
То вольных журавлей, то зайцев робких.
II
Хотя и не филолог я,
Но верю, — дав уму свободу,
Порхал барон по огороду,
И пил из чаши бытия
Он слёзы (или что другое?).
И верю, — в стаде журавлей
Иль в стаде зайцев средь полей —
Есть место Вашему герою
© К. Ч, 15 февраля, 1993
I
Не звал его ни Дельвиг никуда
И ни Рылеев. — Он своею тропкой
В то время брёл. И мирно пас стада
То вольных журавлей, то зайцев робких.
II
Хотя и не филолог я,
Но верю, — дав уму свободу,
Порхал барон по огороду,
И пил из чаши бытия
Он слёзы (или что другое?).
И верю, — в стаде журавлей
Иль в стаде зайцев средь полей —
Есть место Вашему герою
© К. Ч, 15 февраля, 1993
пятница, 8 января 1993 г.
«Круг»: I
Как жилось тебе дома?
Как спалось тебе, милый,
в городке незнакомом,
чьё названье носила
на плечах, словно платье;
словно «Вальсик мажорный»
повторяла заклятьем.
И мотив этот вздорный
нашептал-напророчил
мне, что в городе этом,
где поют дни и ночи,
жить пристало – поэтам.
Что поют там – как дышат,
как живут. Оттого ли,
так, как любят – так пишут
там. Без страха и боли.
Там не ведают злобы,
Несмотря на названье.
И желают лишь – чтобы
всем жилось по призванью.
Мне ж, бесславной и битой,
в город тот путь заказан:
и ворота закрыты,
и впускать нет приказа.
И пока как дышалось –
так жилось тебе, милый,
я, мотивчик твой шалый
напевая, твердила:
Возвращайся в столицу
…………………………..
…………………………..
…………………………..
01.01.1993
© Кира Черкавская
Как спалось тебе, милый,
в городке незнакомом,
чьё названье носила
на плечах, словно платье;
словно «Вальсик мажорный»
повторяла заклятьем.
И мотив этот вздорный
нашептал-напророчил
мне, что в городе этом,
где поют дни и ночи,
жить пристало – поэтам.
Что поют там – как дышат,
как живут. Оттого ли,
так, как любят – так пишут
там. Без страха и боли.
Там не ведают злобы,
Несмотря на названье.
И желают лишь – чтобы
всем жилось по призванью.
Мне ж, бесславной и битой,
в город тот путь заказан:
и ворота закрыты,
и впускать нет приказа.
И пока как дышалось –
так жилось тебе, милый,
я, мотивчик твой шалый
напевая, твердила:
Возвращайся в столицу
…………………………..
…………………………..
…………………………..
01.01.1993
© Кира Черкавская
четверг, 7 января 1993 г.
«Круг»: II
Знаю: один
Ты – равносущ
Мне
М.Ц.
Средь равносущных, равномощных, равных –
лишь Ты – не – равен. Никому. Средь славных,
средь вольных, сильных – духом и душой –
лишь Ты позволил самому себе – Собой
Быть…
02.01.1993
© Кира Черкавская
Ты – равносущ
Мне
М.Ц.
Средь равносущных, равномощных, равных –
лишь Ты – не – равен. Никому. Средь славных,
средь вольных, сильных – духом и душой –
лишь Ты позволил самому себе – Собой
Быть…
02.01.1993
© Кира Черкавская
среда, 6 января 1993 г.
«Круг»: III
«Не для меня, так для кого же —
И платье красное, и с черной бахромой»
П.А.Вяземский
«Эта ненужная дрожь в ногах,
Это внутри — то холод, то зной»
В.К.
И платье красное, и шаль, и бахрома,
терзаемая в пальцах, — для того ли,
чтоб ускользнуть, чтоб избежать неволи? -
Чтобы забыть, что значит слово «тьма»
Чтобы забыть, что значит слово «боль»
И вспомнить боль. И вспомнить понемногу,
что значат чувства, не слова. Позволь
мне вспомнить про ненужную тревогу,
про «дрожь ненужную», про «холод» и про «зной»
Позволь мне стать — в конце пути — собою
Позволь мне, проходящей стороной,
войти. Позволь — не говорить с тобою
21-23 января 1993
© Кира Черкавская
И платье красное, и с черной бахромой»
П.А.Вяземский
«Эта ненужная дрожь в ногах,
Это внутри — то холод, то зной»
В.К.
И платье красное, и шаль, и бахрома,
терзаемая в пальцах, — для того ли,
чтоб ускользнуть, чтоб избежать неволи? -
Чтобы забыть, что значит слово «тьма»
Чтобы забыть, что значит слово «боль»
И вспомнить боль. И вспомнить понемногу,
что значат чувства, не слова. Позволь
мне вспомнить про ненужную тревогу,
про «дрожь ненужную», про «холод» и про «зной»
Позволь мне стать — в конце пути — собою
Позволь мне, проходящей стороной,
войти. Позволь — не говорить с тобою
21-23 января 1993
© Кира Черкавская
вторник, 5 января 1993 г.
«Круг»: IV
«От вторника и до субботы»
О.М
От февраля и до апреля —
не месяц, не пустыня. — Круг
задолго чуемых разлук
и встреч нежданных. Превращений
мучительных. Стихов, где стук
сердечный — ритмом. Рук
сплетённых. Обращений
в иную веру. И прощений
без мщенья. Недовоплощений.
И возвращений к слову «друг».
Круг звёзд. Зодиакальный Круг —
от февраля и до апреля
Февраль 1993
© Кира Черкавская
О.М
От февраля и до апреля —
не месяц, не пустыня. — Круг
задолго чуемых разлук
и встреч нежданных. Превращений
мучительных. Стихов, где стук
сердечный — ритмом. Рук
сплетённых. Обращений
в иную веру. И прощений
без мщенья. Недовоплощений.
И возвращений к слову «друг».
Круг звёзд. Зодиакальный Круг —
от февраля и до апреля
Февраль 1993
© Кира Черкавская
понедельник, 4 января 1993 г.
«Круг»: V
Там за сердцем я не уследила
А.А.
Я после ветра и мороза
ищу покоя у огня.
И не страшит меня угроза
украденного сердца. Дня
последний, слабый отблеск гаснет,
но я и ночи не боюсь.
И ожидание несчастья
мою не растревожит грусть.
Она тиха, нежна, как этот
случайный, тусклый луч дневной.
Пусть он умрёт. Иного света
источник тлеет предо мной.
За эти редкие мгновенья,
за эту влажную печаль
оттаявшего вдохновенья
мне ничего отдать не жаль.
Но всё сильней, всё жарче пламя,
Всё ярче. Не скрывая слёз
бегу, едва простившись с вами,
туда, где вьюга и мороз
Февраль 1993
© Кира Черкавская
А.А.
Я после ветра и мороза
ищу покоя у огня.
И не страшит меня угроза
украденного сердца. Дня
последний, слабый отблеск гаснет,
но я и ночи не боюсь.
И ожидание несчастья
мою не растревожит грусть.
Она тиха, нежна, как этот
случайный, тусклый луч дневной.
Пусть он умрёт. Иного света
источник тлеет предо мной.
За эти редкие мгновенья,
за эту влажную печаль
оттаявшего вдохновенья
мне ничего отдать не жаль.
Но всё сильней, всё жарче пламя,
Всё ярче. Не скрывая слёз
бегу, едва простившись с вами,
туда, где вьюга и мороз
Февраль 1993
© Кира Черкавская
воскресенье, 3 января 1993 г.
«Круг»: VI
Что в имени тебе моём
А.П.
Пусть все другие имена
умрут, забудутся, погаснут.
Но не твоё. Смерть не вольна
в том, что ему порой подвластно
В истории любой страны
оно горит нездешним светом.
То освятит пожар войны,
то станет бременем поэта
Февраль 1993
© Кира Черкавская
А.П.
Пусть все другие имена
умрут, забудутся, погаснут.
Но не твоё. Смерть не вольна
в том, что ему порой подвластно
В истории любой страны
оно горит нездешним светом.
То освятит пожар войны,
то станет бременем поэта
Февраль 1993
© Кира Черкавская
суббота, 2 января 1993 г.
«Круг»: VII
Впереди одна тревога
И тревога позади.
Посиди со мной немного,
Ради Бога, посиди
С. Клычков
Позади, и впереди,
и вокруг — одна тревога.
Или не одна. Немного
погоди. Не уходи.
Это множество тревог,
страхов, слёз, обид, терзаний
и нелепых притязаний
только ты умерить мог.
На глазах твоих моя
не однажды жизнь менялась.
К твоему плечу склонялась
головой горячей я.
И последнею рука
мне твоя была опорой —
сглаживала все раздоры —
и прохладна, и легка.
Так помедли. Посиди.
Ты. Со мной. Ещё минуту.
Боль утихнет. Схлынет смута.
Подожди. Не уходи
Март 1993
© Кира Черкавская
И тревога позади.
Посиди со мной немного,
Ради Бога, посиди
С. Клычков
Позади, и впереди,
и вокруг — одна тревога.
Или не одна. Немного
погоди. Не уходи.
Это множество тревог,
страхов, слёз, обид, терзаний
и нелепых притязаний
только ты умерить мог.
На глазах твоих моя
не однажды жизнь менялась.
К твоему плечу склонялась
головой горячей я.
И последнею рука
мне твоя была опорой —
сглаживала все раздоры —
и прохладна, и легка.
Так помедли. Посиди.
Ты. Со мной. Ещё минуту.
Боль утихнет. Схлынет смута.
Подожди. Не уходи
Март 1993
© Кира Черкавская
пятница, 1 января 1993 г.
За «Кругом»
Ты — правнук атамана. Я —
Правнучка от любви умершей.
Мы расстаёмся. Не удержит
ничто тебя. И я — вольна.
Но грусть, почти нежданная, —
в моём прощальном долгом взгляде.
Чего мы повстречались ради —
не знаю. Но была дана
мне встреча с музыкой твоею,
тебе — с потоком слов моих.
И мой неровный, ломкий стих
пророчит, что ещё одна,
когда — загадывать не смею,
дарована нам будет встреча
в столице: музыка, и вечер.
Стихи. И ранняя весна.
Апрель 1993
© Кира Черкавская
Правнучка от любви умершей.
Мы расстаёмся. Не удержит
ничто тебя. И я — вольна.
Но грусть, почти нежданная, —
в моём прощальном долгом взгляде.
Чего мы повстречались ради —
не знаю. Но была дана
мне встреча с музыкой твоею,
тебе — с потоком слов моих.
И мой неровный, ломкий стих
пророчит, что ещё одна,
когда — загадывать не смею,
дарована нам будет встреча
в столице: музыка, и вечер.
Стихи. И ранняя весна.
Апрель 1993
© Кира Черкавская
вторник, 9 декабря 1986 г.
Друзьям
...а здесь сегодня то же, что вчера:
здесь до утра опять не гасят свет,
и в пепельнице высится гора
из недоговорённых сигарет
Но я тихонько выскользну за дверь,
случайного попутчика найду
Всё поделив на «прежде» и «теперь»,
я вечер свой иначе проведу...
© Кира Черкавская, 1986
здесь до утра опять не гасят свет,
и в пепельнице высится гора
из недоговорённых сигарет
Но я тихонько выскользну за дверь,
случайного попутчика найду
Всё поделив на «прежде» и «теперь»,
я вечер свой иначе проведу...
© Кира Черкавская, 1986
понедельник, 13 мая 1985 г.
Гость: I —IV (песенки)
I
Он приходил — не ждан, не зван,
Садился в уголок.
Слегка насмешлив, вечно пьян
И страшно одинок.
Никто ему здесь не был рад.
Да кем он был нам всем:
Не друг, не враг, ни сват ни брат,
Хоть и неглуп совсем.
Ему, должно быть, самому
Хотелось знать о том,
Зачем, ненужный никому,
Он приходил в наш дом.
А нам (за тьмой ненужных дел)
Узнать не довелось,
Чего он всё ж от нас хотел,
И как ему жилось.
А то, что он нам дорог стал,
Мы поняли теперь,
Когда он вовсе перестал
Стучаться в нашу дверь.
О нём мы стали тосковать
И нечего скрывать —
Мы тщетно пробуем опять
К себе его зазвать.
© Кира Черкавская, 1985.
II
С кем хотите проводите
Ваши дни и вечера,
Но, прошу Вас, приходите
К нам сегодня — как вчера.
С кем хотите поделите
Холостяцкий свой уют,
Но, прошу Вас, приходите
Хоть на несколько минут.
Заходите выпить чаю
Или просто поболтать.
К Вам я выбегу, встречая,
По шагам сумев узнать.
Ничего, что я некстати
Влюблена без меры в Вас.
У меня уменья хватит
На смиренье рук и глаз.
Этою своей причудой
Вам не стану докучать:
Ни кокетничать не буду,
Ни «трррагически» молчать.
С кем хотите поделите
Холостяцкий свой уют,
Но, прошу Вас, приходите
Хоть на несколько минут.
Это ведь такая малость, —
Чтобы мне хотя бы раз
В целый месяц удавалось
В нашем доме видеть вас.
© Кира Черкавская, 1986 (?).
IV
Ты не узнаешь вкуса моих слёз.
Я не узнаю цвета твоих глаз.
Ты не покажешь мне в небе своих звёзд.
Я не скажу тебе, как меня Бог спас.
Ты не увидишь дня моего ночь.
Не разгляжу я ночи твоей свет.
Всё-то мне снится, как ты идёшь прочь.
После вернёшься, а мой простыл след.
Ты не желаешь слушать моих слов.
Я ничего не хочу о тебе знать.
Ты не расскажешь мне тайны своих снов:
Кем мы с тобою друг-другу могли стать.
Я не узнаю цвета твоих глаз,
Хоть ты, вернувшись, ищешь меня здесь.
Раз уж случилось однажды, что Бог спас,
Пусть всё останется так, как оно есть.
© Кира Черкавская, 1986.
Он приходил — не ждан, не зван,
Садился в уголок.
Слегка насмешлив, вечно пьян
И страшно одинок.
Никто ему здесь не был рад.
Да кем он был нам всем:
Не друг, не враг, ни сват ни брат,
Хоть и неглуп совсем.
Ему, должно быть, самому
Хотелось знать о том,
Зачем, ненужный никому,
Он приходил в наш дом.
А нам (за тьмой ненужных дел)
Узнать не довелось,
Чего он всё ж от нас хотел,
И как ему жилось.
А то, что он нам дорог стал,
Мы поняли теперь,
Когда он вовсе перестал
Стучаться в нашу дверь.
О нём мы стали тосковать
И нечего скрывать —
Мы тщетно пробуем опять
К себе его зазвать.
© Кира Черкавская, 1985.
II
С кем хотите проводите
Ваши дни и вечера,
Но, прошу Вас, приходите
К нам сегодня — как вчера.
С кем хотите поделите
Холостяцкий свой уют,
Но, прошу Вас, приходите
Хоть на несколько минут.
Заходите выпить чаю
Или просто поболтать.
К Вам я выбегу, встречая,
По шагам сумев узнать.
Ничего, что я некстати
Влюблена без меры в Вас.
У меня уменья хватит
На смиренье рук и глаз.
Этою своей причудой
Вам не стану докучать:
Ни кокетничать не буду,
Ни «трррагически» молчать.
С кем хотите поделите
Холостяцкий свой уют,
Но, прошу Вас, приходите
Хоть на несколько минут.
Это ведь такая малость, —
Чтобы мне хотя бы раз
В целый месяц удавалось
В нашем доме видеть вас.
© Кира Черкавская, 1986 (?).
IV
Ты не узнаешь вкуса моих слёз.
Я не узнаю цвета твоих глаз.
Ты не покажешь мне в небе своих звёзд.
Я не скажу тебе, как меня Бог спас.
Ты не увидишь дня моего ночь.
Не разгляжу я ночи твоей свет.
Всё-то мне снится, как ты идёшь прочь.
После вернёшься, а мой простыл след.
Ты не желаешь слушать моих слов.
Я ничего не хочу о тебе знать.
Ты не расскажешь мне тайны своих снов:
Кем мы с тобою друг-другу могли стать.
Я не узнаю цвета твоих глаз,
Хоть ты, вернувшись, ищешь меня здесь.
Раз уж случилось однажды, что Бог спас,
Пусть всё останется так, как оно есть.
© Кира Черкавская, 1986.
Подписаться на:
Сообщения (Atom)